О генах и воспитании

Первая секунда — шок, потом гнев, затем мгновенное осознание. Чуя едва не задохнулся, не зная, как реагировать, а Дадзай неожиданно лишь стоял, приоткрыв рот, даже у него не было слов. Вся язвительность словно в воду канула, оставив после себя только тихий «бульк». — Это твои гены… — наконец смог пробормотать Накахара. — Это твоё воспитание, — также тихо ответил Осаму. На их кухонном столе лежал молодой обнаженный парень, а на нем сидел их сын, абсолютно голый, раскрасневшийся со сбившимся дыханием и часто вздымающейся грудью. — Ох! Да не смотрите вы на меня так! — Ито Дадзай приподнял брови, взмахнув тонкими ручками. — Да мы трахаемся на столе, — ненадолго замолчал, давая несчастным родителям переварить и осознать всю суть ситуации. — И не надо мне сейчас говорить, что в ваше время такой херни не было, — фыркнул, грациозно вставая с чужого члена, прикрываясь видимо сорванной в порыве страсти рубашкой. — Виноват все равно ты, — Чуя медленно вышел с кухни, утягивая Осаму за собой, тот мысленно обратился к богам, потому что потерянный Накахара тоже самое, что Накахара в ярости. Рвет и мечет, повезет тому, кто отделается ударами, а не кастрацией без наркоза. — Да неужели, Чуя-дарасинай, не напомнишь мне, где ты подрабатывал, когда сбежал от меня из мафии? — он задумчиво промычал, поглаживая подбородок. — А, точно! Под крылом своей достопочтимой матушки Кое-сан, — фыркнул. — А ты убивал, — забыл, что тоже. — И наркоту принимал, и толкал ее! И вообще нашел ты меня, когда одна из сестричек заказала, — рычит. — Я убью их! Я Ито породил, я и прикончу, — рванул в сторону кухни, но был подхвачен за шкирку. — А ну стой! — прижал к стене. — Вспомни нас… Мы трахались, — скривился от этого слова. — На каждой более или менее плоской поверхности, даже у Мори на столе, — мечтательно улыбнулся. — Ты помнишь это? А как ты снимал порно и сливал его в сеть? У нас была горячая молодость, Чуечка, признай и смирись, диточка копия нас обоих. — Не нас, а тебя! — щёлкнул зубами, пытаясь выкрутиться из захвата поперек талии. Конечно, он помнит все это. Накахара помнит, как в огромную дубовую дверь долбились, а они с Осаму, дорвавшись друг друга впервые за почти пять лет тихо матерясь и улыбаясь глупо-глупо, предавались любви на столе главы. Они ведь так долго скрывали свои чувства и принадлежность друг другу, истинная пара, альфа которой просто ушел, а потом вернулся со словами: «Дорогой, я хочу ребенка, назовем Ито, жить будем у меня». Чуя тогда просто сбежал, правда не сразу, сначала он наслаждался ласковыми и умелыми действиями Дадзая, ну, возможно, не один раз. Как итоге: беременность и «политическое убежище» в борделе Озаки. Но разве от Осаму спрячешься? С двух месяцев беременности Накахара был окружён таким количеством заботы, любви и ласки, что хотелось выть. Чую тошнило буквально от всего и в первую очередь от Дадзая. — Осаму, пусти меня и дай их убить, — Накахара начинает светиться красным, теряя контроль над способностью. — Я не понял, мне тебя поцеловать, чтобы ты успокоился и дал детишкам спокойно поиграть? — От этих игр у детишек могут появиться свои детишки, а я не готов стать бабушкой, — обречённо висит на плече Дадзая, уже смирившийся, но планирующий тоже поиграть. — Тебе уже сорок четыре, смирись, — огладил поджарое тело, улыбаясь про себя, что Мафия не даст расслабиться и потерять «товарный» вид. Ежедневные тренировки, перемещение короткими перебежками с целым арсеналом по телу и броней на плечах. — А тебе почти пятьдесят, старикашка немощный, — кусает губы, чтобы, не дай бог, не показать, что Осаму точно не подходит под описание «немощного старикашки», как работает руками, ртом. — Мне прекратить? — Дадзай демонстративно свёл обратно ноги Чуи, выпрямляясь. — Эй-эй-эй! — с силой развел стройные, крепкие бедра вновь, притянул к себе Осаму, обхватывая его талию ножками. Нет уж, лишаться такой штуки, как секса он точно не собирался, ему можно, он взрослый, замужний мужчина, у него в конце концов ребенок уже есть. — А говоришь, что Ито не в тебя, — Дадзай сверкает глазами, чуть кусая его мочку уха. — Признайся, Чуя, признайся, а воспитательную беседу можно и позже провести, — умело и уверенно растягивает его, задыхаясь от тонкого омежьего запаха. Он никогда не был способен удержать себя, едва ощущал аромат Накахары. Лёгкий, полевые цветы, немного озёрная ряска и липовые цветы. Как вообще можно сдержаться, когда кроме запаха крышу сносит от выражения личика. Алые уши, опухшие от постоянных покусываний губы, прикрытые веки, дрожащие ресницы: мелочи убивающие все зачатки самообладания. — Хорошо… Только возьми меня уже, придурок-Дадзай! — хрипло на грани со стоном. Осаму хмыкнул, властно целуя. Разговор случится лишь через четыре месяца, когда Ито Дадзай зайдет к ним в спальню, потрясая тестом на беременность, затягивая того самого несчастного парня. — Мам, пап, я беременный!