Лихорадка

Трель звонка настойчиво ввинчивалась в уши. Людвиг нашарил на тумбочке будильник, времени — второй час, это что ж за дерьмо такое. Небольшой перерыв, и снова кто-то отчаянно нарушает ночное спокойствие братьев Байльшмидт. К слову, Гилберт оказался явно проворнее, его тяжелые шаги уже отдаются на ступенях, а пятиэтажные матерные конструкции на нескольких языках бодрят и пробуждают желание пойти вниз и дослушать. Вот так, на ходу запахивающий халат и отчаянно зевающий Людвиг спускается в холл посмотреть, как Гилберт будет расправляться с незваными гостями. Меж тем дверь уже открыта, и в нее буквально вваливается грузный мужчина в расстегнутом тяжелом светлом пальто. Он взмыленным взглядом смотрит то на одного брата, то на другого, шипит — «к черту» — и стягивает с шеи длинный лиловый шарф. Бросает небрежно на пол, затем туда же отправляются пальто и китель под ним, и, наконец, добротные армейские кожаные сапоги. Все происходящее абсурдно до бесконечности и не укладывается в голове. — Брагинский, — сузив глаза, спрашивает Гилберт, — ты что это тут делаешь? В такое время — раз, в Берлине — два, здесь, в конце концов. Ты пьян? Людвиг, если бы своими глазами не видел, ни за что бы не поверил, что Россия может добровольно снять свой шарф в его присутствии. Вроде как, он носился с ним настолько, что даже несколько раз порывался объявить войну особо любопытствующим, даже Беларуси угрожал, а она, как-никак, его сестра. А тут такое. — Я именно там где должен быть, Гилберт. У меня там это… — Иван замялся на секунду, потом напрягся, придал своему лицу максимально спокойное выражение и пристально посмотрел на Пруссию, — СССР. Развалился. И нет, я не пьян, а лучше бы пил, понимаешь? Лучше бы пил. Посмотри, гэбисты мне дали какую-то отраву, но революцию наркотой не вылечишь, правда? Иван сухо рассмеялся, плечи его дергались, и только сейчас Людвиг разглядел в свете маленьких настенных бра огромные, постоянно меняющиеся в диаметре, зрачки. Этого следовало ожидать. Весь год мир наблюдал, как Союз бьется в агонии, республики одна за другой объявляли о своей независимости, никакие попытки Верховного Совета остановить процесс не принесли результатов, и совсем недавно, около двух недель назад, был создан СНГ. Людвиг наблюдал за процессом со смешанными чувствами. Честно говоря, больше всего ему хотелось совсем не касаться этой темы, ни политически, ни экономически. Радоваться и сходить с ума от счастья, как Америке, Людвигу мешала память о его собственном, как Рейха, падении, и — все еще преследующей его в кошмарах — ликвидации Пруссии. Зачем Ивану понадобилось спасать Гилберта и делать из него ГДР, Германия не знал, но радоваться чужой беде уже не мог. Сам СССР, с другой стороны, теплых чувств у него не вызывал, да и коммунизм как идеология уже безнадежно устарел. Гилберт не рассуждал. После падения Берлинской стены Людвиг предлагал перебраться им жить в Бонн, подальше от тяжелых воспоминаний, но брат лишь фыркнул и велел оставаться на месте. «Еще меня воспоминания из дома не выгоняли» — ворчал он. За падением Союза следил пристально, морщась иногда, как от вони, от особенно рязвязных фраз взволнованных журналистов. Следил, но не говорил ни слова. Смотрел, как Людвиг собирается на встречу с Джонсом, качал задумчиво головой, а потом поправлял ему галстук. — Оставь меня в комнате, в любой, а потом делай, что хочешь. — Обратился Иван к Пруссии. — Это я сейчас уберу. Он наклонился было подобрать свои вещи, но Гилберт остановил его. — Это все в грязи и крови, не трогай. И носки снимай, чтоб тебя, и штаны. Ты по каким болотам шлялся? Аэропорт затопило канализацией? Вообще, зная характер Брагинского, можно было ожидать каких угодно криков, проклятий, а может, даже драки, но явно не того, что он послушно расстегнул пряжку ремня и избавился от штанов, слегка посмеиваясь — «Что, все еще боишься загадить своё гнездышко?». Голос был надломленным, а слова явно вымученными, так что никто на них не отреагировал. Людвиг во все глаза смотрел, как старший брат хватает Россию за плечи и ведет в гостевую ванную. Спустя несколько минут раздается плеск воды, а Пруссия пинает кучу грязной одежды по направлению к технической комнате. — Гил, ты что? — не сдерживается Германия. — Ничего. Руками я это трогать не хочу, мало ли в каком дерьме там Брагинский извалялся. Сперва постирать надо. — Зачем? — Чтобы грязь не разводить, ау. — Переформулирую вопрос. Нахрена тебе вообще стирать его вещи? Почему он еще здесь? Тебя не смущает, что он просто пришел сюда, как к себе домой? — Вопросов было гораздо больше, но Людвиг выпаливает самые весомые из них, зная, что долгого разговора все равно не выйдет. — Все просто, Запад. — От этого обращения Германия вздрагивает. — Он умирает. Гилберт собирался было сказать что-то еще, но передумал. Потом, зевая, махнул рукой в сторону лестницы. — Иди спать. Завтра его уже не будет. Непонятно, что имелось в виду. Не мог же СССР прийти умирать к ним домой. Как вообще можно было спать, если в одном доме с тобой кто-то умирает? Видимо, все эти мысли были написаны у Людвига на лице, потому что Пруссия усмехается, и прибавляет — «Иди, все в порядке. Просто не мешай». И продолжает пинать одежду. Просто невообразимый, сюрреалистичный бред. Людвиг колеблется, что же предпринять? Ноги сами несут его к лестнице, но тут он замечает грязь, размазанную по коридору, и решает вымыть пол. Разумеется, Гилберт бы сделал это и сам, но, честно говоря, на данный момент это единственный благовидный предлог остаться внизу. Уловка срабатывает, и спустя десяток минут чистый, но все такой же потерянный Россия идёт мимо него на кухню, где Пруссия уже разливает чай на троих. Ну и ночка. На Иване старый гилбертов халат, его высушенные волосы растрепаны, а пальцы дрожат, укачивая чашку. Он тепло смотрит то на одного, то на другого брата, и Германии не по себе. — Просто посидите со мной. — Мягко просит он. Людвиг хочет ответить, сказать, что им не сложно, но слова застревают в горле, когда он видит руку Пруссии, что медленно движется под столом, а затем останавливается прямо на ладони Совета. Кажется, его слова не имеют смысла. — Вы… Расскажете мне? — Осторожно интересуется Людвиг. Он не любит быть в неведении. Россия дёргается, улыбается натянуто, украдкой смотрит на Гилберта, а потом резко отрубает: — Конечно! Это не имеет значения всё равно, больше. Все государства проходят через это — революции, перевороты, новые идеологии — и ты сам знаешь, как это отображается на нас — Иван широким жестом обвёл их небольшую компанию. — Требуется много времени, а в моём случае и потрясений, чтобы восстановить воспоминания. Я вспомнил подростка-Альфреда, вечно сбегающего ко мне от Англии и нашу переписку только после Карибского кризиса. Вспомнил Холла, вечно терпевшего мои выходки, после бомбардировки Роттердама. Вспомнил… Иван перевёл дыхание и посмотрел Людвигу в глаза. Речь его, вначале громкая и с надрывом, стала теперь мягкой и шелестящей. — Вспомнил Гилберта после ликвидации Пруссии. Всё, начиная с Тевтонского ордена кончая Священным союзом. Взятие Берлина, ха. В прошлый раз брал его, брал, да так и не взял. Вернул брату твоему непутевому, сто лет потом обратно Пруссию отстраивали, австрийцы чуть на куски не разорвали. А после Второй Мировой тем более, четыре зоны оккупации! Разделили страну на две части, понимаешь, и стали злодеями, а по факту могло быть и четыре Германии, а может, и больше. Россия, уже красный от горячего чая, энергичной речи и всё усиливающегося действия наркотика, решительным рывком переместил свой стул поближе к Гилберту и положил голову ему на плечо. Тот с невозмутимым видом стащил Ивана себе на грудь и обнял. Не придавая, казалось, никакого значения произошедшему, Россия продолжил: — А теперь что? С самого начала было очевидно, что после ликвидации Берлинской стены начнётся этот пресловутый парад. Только вот насильно мил не будешь, лезли немцы через стену — значит, так надо — получите, распишитесь, с объединением вас. Альфред всё нагонял ужасу, что СССР воспользуется ситуацией — где ваши налоги? — Иван выдавил из себя сухой кашель — Да, он прав, Альфред хорошо меня знает, и я действительно получил лучшее, что мог вообразить — вашу компанию в этот день. — Ты знал? — Спросил Людвиг брата, — Знал, что он придёт? — Вообще-то — недовольно отозвался Пруссия, — ты, княжий зад, умудрился снова оскорбить Великого Меня даже в своей очередной предсмертной просьбе. Когда это ты вообразил, что тебе нужно разрешение сюда прийти? «Тебе придётся провести пару неуютных часов» — Последнее предложение Гилберт произнёс с особой интонацией, явно передразнивая. Иван рассмеялся, такого слога он уж очень давно не слышал. Не вязался он теперь, конечно, к берлинской квартире, к ним обоим, раздавленным и побеждённым, но… Не сегодня. Сегодня они снова сильны и могущественны, они жандармы Европы, а Новый свет так далеко и… Россия закашлялся, сплюнул кровь в раковину, осел медленно на пол и уставился в одну точку. — Мне — тщательно проговорил он, — нехорошо. Людвиг и Гилберт подхватили Ивана под руки и потащили наверх, на кровать. Россия был в предобморочном состоянии и нести его было тяжело. — Сюда — скомандовал Пруссия, пинком открывая дверь в свою спальню. — Они уложили Брагинского на кровать, и Гилберт вдруг достал откуда-то с полки старенький патефон. Треск пластинки и сухой кашель России затем разбавился бодрым звучанием Preußen Gloria. Иван рассмеялся и присел на подушках, а Гилберт с важным видом расхаживал по комнате, изредка салютуя. Россия, кажется, искренне наслаждался происходящим и даже выглядеть стал лучше.  — Я явно чего-то не понимаю, — растерянно пробормотал Людвиг, и в этот же момент Пруссия ухватил его за рукав халата и заставил присоединиться. К счастью, продлилось это недолго, марш затих, и на несколько секунд вновь установилась тишина. То, чем несчастная пластинка разродилась позже, было еще более нелепо, и Людвигу только и оставалось, что смотреть, как Гилберт с разгона прыгает на кровать к Брагинскому и вместе с ним распевает «Боже, царя храни». — Сиииильный, держаавный, — Тянули блондины, закрыв глаза и раскачиваясь из стороны в сторону. На секунду Германии даже показалось, что перед ним два Пруссии, настолько они почему-то были похожи в этот момент. Или, судя по репертуару, скорее два России. — Царствуй на славу, на слаааву нааам! — У Гилберта был подозрительно хороший русский, выдавал его лишь твёрдый приступ, хотя пение сглаживало и это. Пластинка вновь замолкла, и все трое знали, что будет сейчас. У Ивана на глазах выступили слёзы, когда он услышал первые звуки советского гимна, а Гилберт дождался, пока тот начнёт петь, и вступил на немецком, транспонируя мелодию на пару тонов выше. Людвиг наблюдал за ними со смешанными чувствами и жалел, что у них в доме нет камеры. К слову, снимать нужно было раньше, поскольку теперь Иван кашлял, не прекращая, побледнел и вообще периодически отключался на несколько секунд. Гилберт старательно делал вид, что не замечает этого, но лицо его становилось всё более скорбным и суровым, а голос давал петуха. В конце концов они оба перестали притворяться, и Россия вновь попросил посидеть с ним, но уже только Пруссию. Тот кивнул, поправил Ивану одеяло, сел поудобнее и пристально посмотрел на Людвига. Зная, чего от него ждут, Германия всё равно не мог себя заставить выйти из комнаты. Всё было очень болезненно и странно, и вот, вместо того, чтобы выйти, Людвиг подходит к постели, и обнимает Брагинского. Совет не возражает, а гладит его по голове, будто успокаивая, затем целует три раза в щеки по старому обычаю, тепло улыбается и говорит: — Спокойной ночи, Людвиг, увидимся утром. — Германия кивает и выходит в коридор на ватных ногах, прикрывая за собой дверь. Не в силах уйти дальше, он садится, а пол рядом с дверью, и слышит, как Гилберт поёт Ивану Vom Himmel hoch, o Engelein kommt, и даже не находит в себе сил язвить. И без того короткая песня обрывается, не завершившись, и вскоре ладонь Гилберта опускается Германии на плечо. — Пойдём, Запад, нам нужно поспать. — Бросает он, утягивая Людвига за собой. Людвиг возвращается к себе, ложится и косится на окно — сквозь задернутые шторы пробивается рассвет. Целую ночь просидели с Советом, надо же. Оставив размышления на утро, Германия, наконец, засыпает. Казалось, не прошло и секунды, как его будит Гилберт, призывая спуститься и ответить на телефонный звонок. — Нет, это конечно не моё дело, — тараторит Пруссия — но ты бы ещё подумал, надо оно тебе или нет. Там Франция опять навяливает тебе Евросоюз. Дело, конечно, твоё, но брать ещё больше дерьма, чем у нас есть… Людвиг отмахивается от Гилберта, как можно скорее одевается и спешит вниз по лестнице, брат следует за ним, продолжая увещевать. Внезапно оба они замолкают, отвлекаясь на посторонний запах. На кухне стоит Россия в костюме Людвига, и его шарф, привычно обмотанный вокруг шеи, чудом не окунается в жир сковородки, на которой незваный (или всё же званый?) гость жарит блины. Он замечает присутствие братьев и широко улыбается. — Здравствуйте! Я так и знал, что не один здесь. Вот, решил пожарить блинчиков на завтрак, присоединяйтесь. Трель звонка затихает, Германия стоит, уставившись на костюм Брагинского. — Это… — только и успевает сказать он. — Это ваш? — Россия замечает взгляд, — Извините ради Бога, что взял без спроса, но в комнате, в которой я проснулся, кроме этого была только военная форма, но сейчас ведь нет войны, правда? Вы только скажите, деньги я Вам верну, сразу как вспомню, где они у меня. Ах да, совсем забыл представиться: Иван Брагинский, Российская Федерация, а Вы? Фиалковые глаза воплощения лучились радостью, услышав растерянное «Людвиг Байльшмидт, Федеративная Республика Германия», он подскочил ближе и начал энергично трясти руку нового знакомого. — Приятно, очень приятно, надеюсь, мы подружимся. Не зря же я проснулся в Вашем доме! Думаю, потом мы могли бы стать отличными деловыми партнерами, как считаете? — выпалив это, Иван выдал широченную голливудскую улыбку и повернулся к Пруссии. — А Вы? — Ты. — Исправил Гилберт. — Я Гилберт Байльшмидт, восточная Германия. — О, так вас двое, как же это здорово! А Вы, то есть, ты, а ты всегда по утрам так здорово выглядишь? — Обратился Федерация к Пруссии, вновь улыбаясь, как парень из рекламы стоматологической клиники. Однако ответа он не дождался, так как пришлось отвлечься на начинающий подгорать блин. Именно в этот момент Гилберт осторожно, будто ступая по минному полю, попятился и резко прошептал Людвигу в ухо: — Срочно звони в Кремль. Нам нужен Президент Российской Федерации. Блин всё-таки сгорел.