С той стороны на эту

Снег сошёл, и теперь одна лишь грязь всюду. Снег сошёл, но мусор, что был скрыт под ним, никуда не делся, и вся эта неприглядная срань оказывается открытой взгляду. Даже в такой дыре, что затерялась меж полей и железнодорожным полотнищем, которое проходит в каких-то двух километрах, всё загажено бутылками, полусгнившими отходами и ещё чёрт знает чем. Макс, явно заинтересовавшись последним, поворачивает морду в сторону подозрительно похожего на дохлую кошку бугра, и я негромко одёргиваю его хлёстким «нет». Макс попал ко мне уже годовалым и мало походит на щенка. Макс — вполне себе полноценная немецкая овчарка, без которой я выхожу разве что за сигаретами да мусор выкинуть. Даже работу перевёл на полную удалёнку и теперь лишь изредка предстаю перед светлыми очками начальства. Всего три раза ездил за последние полгода. Макс фыркает почти обиженно, демонстративно отворачивает длинную морду и пускается трусцой вдоль чьих-то невскопанных грядок, что раньше от улицы явно отделял упавший забор. Ничего тут не помню, но надеюсь, что узнаю то самое крыльцо. А если и нет, то обойду всё. Вариантов не так уж и много. Осматриваюсь по сторонам и не замечаю никого, кроме парочки деловито скачущих на кучах ворон. Утро в самом разгаре, беглый взгляд на надёжные механические часы подтверждает это. Половина одиннадцатого только, и у меня есть все шансы убраться отсюда, сделав все дела не позже четырёх. Темнеет около девяти, но добираться долго, а с сумерками у меня тоже как-то не сложилось. Ночами и вовсе только с собакой выхожу. И только после того, как за окном обозначится устойчивый плюс. Только после этого. Тропинка, что явно была вытоптана не слишком-то разборчивыми мародёрами прямо через некогда обитаемые дворы, наконец выводит на широкую дорогу, у которой кое-где уже успел проклюнуться колючий чертополох, да так и торчит чёрными высохшими будыльями, на которых ещё сохранились колючки. И тишина кругом. Мёртвая тишина. Макс носится по абсолютно пустой улице, виляя хвостом, я же бреду следом, внимательно вглядываясь в слепые, а где-то и побитые окна. Толстовка приятно разогревается под прямыми солнечными лучами, а поводок, что уже привычно лежит в руке, придаёт уверенности. Теперь я никогда не бываю один, теперь меня никто не утащит в промёрзший лес. Жаль только, что эта радостная махина чепрачного окраса не может спасти меня и от ночных кошмаров тоже. Жаль, что всё это вообще со мной случилось. Останавливаюсь, дойдя почти до середины улицы, и задумчиво разглядываю потемневшее от времени крыльцо, что ведёт в пристроенные сени. Кажется смутно знакомым, да и входная дверь едва держится, на одной петле. Наверняка заботливо прикрытая кем-то из тех, кто забирал меня отсюда. Или же кем-то, кто остался дожидаться следующей зимы в этом доме. Кем бы он ни был. Закусываю губу, помявшись на месте, подзываю собаку и, закурив и для того, чтобы заиметь маленький источник тепла, и для своего успокоения тоже, поворачиваюсь лицом к закрытым ставням. — Ну что? — Гляжу на собаку, которой не терпится унестись и обследовать всё-всё-всё, и киваю вперёд: — Пошли? Макс предсказуемо не отвечает, а только наворачивает ещё один радостный круг и ступает рядом. Умудряюсь открыть дверь так, чтобы окончательно не выломать её. Умудряюсь распахнуть её, скрипучую, с удивлением не обнаружить никакого засова внутри и замереть посреди сеней в образовавшемся прямоугольнике света. Заходить в сам дом совершенно не хочется. Совсем. Заходить в дом, в котором я едва не поседел от страха и почти было поверил, что сошёл с ума. И хорошо бы убедить себя, что ничего не было, да только с бедра так и не сошёл оставленный чужими пальцами ожог. Так и виднеется уродливым коричневатым пятном, на которое мне вовсе не хочется смотреть. Так и виднеется… Наспех затягиваюсь, заполняю лёгкие дымом и выдыхаю, только перескочив через ещё одну ступеньку, ведущую уже к двери в сам дом. Тут же оказываюсь на кухне, напротив печи. Тут же подгибаются колени и становится весьма… не по себе. Придерживаю створку, запуская внутрь собаку, что сразу же принимается чихать от слоя пыли и устойчивого запаха гари. Внутри довольно светло, несмотря на то что окна мыли последний раз примерно лет двадцать назад. На удивление, целые окна. Собака пробегает вперёд, в комнату, а я же, держа сигарету как защитный оберег, подхожу к печи и, присев на корточки, заглядываю внутрь чернущего закопчённого отверстия. Зажимаю сигарету губами и, опасливо сунув руку, натыкаюсь на нечто оплавленное и весьма колкое по краю. На нечто, что оказывается едва узнаваемой пуговицей. Осматриваюсь по сторонам и нахожу не то рукав, не то просто кусок чьего-то тёмного, древнего, как этот дом, свитера. В горле тут же предательски скребёт. В горле словно тоже кто-то что-то жёг. Что же… Зато угадал. Зато дом — тот. Сглатываю скопившуюся во рту горечь и, сжимая в ладони остатки пуговицы, распрямляюсь во весь рост. Осматриваюсь, будто в первый раз, взглядом по стенам брожу, заглядываю даже в выпотрошенный подчистую комод и замечаю пару фотографий, размытых и расплывшихся настолько, что едва фигуры разобрать можно. Да и то если с фантазией повезло. Мне, видимо, повезло… Докуриваю, и отчего-то рука не поднимается выбросить бычок на пол. Отчего-то кажется, будто это страшно невежливо по отношению к давно ушедшим хозяевам дома. Или хозяину, что, возможно, всё ещё здесь, прячется среди стен. — Привет, — начинаю говорить, помявшись немного и не зная, в какую именно сторону обратить взгляд. Пёс, что не нашёл для себя ничего интересного, тут же вскидывается на звук моего голоса и подходит ближе. Касаюсь его большого лба пальцами, и мокрый нос, охотно толкнувшийся в мою ладонь, придаёт уверенности. — Прости, я раньше хотел прийти, да всё пересилить себя не мог. Ну, знаешь, потому что везде треклятый снег. Пустота вокруг мне предсказуемо не отвечает, но я этого и не жду. Не жду реплик или того, что он покажется. Не жду ничего, кроме чувства успокоения, что, возможно, поселится в моей груди. Не жду ничего, кроме того, что станет немного легче, когда я скажу ему «спасибо». — Я всё думал о том, что ты мне сказал. О том, что тебе не повезло. О том, какой была твоя жизнь до того, как всё это случилось. Всё думал, каким ты был. Как тебя звали. Любил ли ты кого-то, а если любил, то искали ли тебя? И знаешь… — Тут тянусь к висящему за спиной рюкзаку и, дёрнув за молнию, вытаскиваю красную офисную папку, рядом с которой болтаются одинокий пауэрбанк и запасная зажигалка. — Я перелопатил все списки пропавших без вести в Рязани и округе за последние сорок лет. Искал парней от восемнадцати до двадцати трёх, просмотрел всех, на кого были хоть какие-то ориентировки, и спустя месяц нашёл тебя. Хочется глотнуть воды и закурить одновременно. Хочется не нервничать так, разговаривая с пустотой и пыльными стенами. Хочется, чтобы не было этого всего. Ни у меня, ни у него. — Ты пропал по дороге домой. Ехал к маме на праздники и потерялся где-то между двумя станциями. Тебе было почти девятнадцать. Радуюсь, что кругом нет зеркал, иначе бы не смог глядеть на своё перекошенное лицо. Собака не отлипает от ноги, так и жмётся, усевшись рядом. Собака, которой, должно быть, не терпится оказаться на солнечной улице и быстрее унестись прочь от этого места. Папка же абсолютно холодная, но кажется, будто ладонь жжёт. Папка, в которой три жалких листа. Всё, что я насобирал, когда узнал его имя и умудрился раздобыть копию паспорта, буквально повиснув на отцовском брате при погонах и наплетя ему с три короба про исследование, без результатов которого меня на хер попрут с работы. Когда узнал его имя… — Ты сказал, что забыл, как тебя зовут, — напоминаю пустоте о нашем коротком полузабытом разговоре и кривовато улыбаюсь в никуда. — В общем, твои родители решили, что быть Александром Сергеевичем Пушкиным весьма неплохо. Оригинально, опять же. С историей… Осторожно укладываю папку на запылённый комод и борюсь с желанием стукнуть себя по лбу. Ну что за бред я несу? Зачем? — Вот тут всё, что я смог найти, — постукиваю пальцами по пластиковой поверхности, — я думаю, ты вполне в состоянии пролистать, если вдруг захочешь. Я понимаю, что это ничего не исправит, но и не навредит тоже, правда? То, что ты будешь знать своё имя. Становится вдруг совершенно некуда деть руки. Становится вдруг тревожно и будто бы совсем глупо торчать тут вот так посреди пустого дома. — Ты приходил ко мне, правда же? — вырывается само собой вдруг, вырывается, стоило только глянуть на окна, как в памяти тут же вырисовался отчётливый отпечаток ладони, оставленный по ту сторону стекла в моей больничной палате. — Ты же приходил проверить, как я? В больницу? Кажется, что нечто маленькое шелестит где-то под полом. Кажется, будто скребёт ногтями или грызёт что-то. Кажется, будто решил показаться наконец, и попробуй убеди себя, что это не очнувшиеся и отправившиеся по своим делам мыши. — И ты позвонил Марату. Из всех контактов в моём телефоне именно ему. Почему? Пёс встаёт, топчется на месте, мнётся, будто его что-то тревожит, а я же верчу головой по сторонам в поисках какой-нибудь подсказки. В поисках хоть какого-то свидетельства его присутствия. — Мы с ним так и не сошлись после. Столько времени уже прошло, а я всё никак не могу съездить и забрать свои вещи. Вроде бы и чёрт с ними, а знаешь… забрать нужно. А знаешь, окончательной точки всё-таки хочется. Хочется прекратить поток размытых, никому не нужных и ничего не значащих сообщений, которые вызывают необъяснимую тянущую тоску и покалывание в грудной клетке. Хочется выдохнуть уже и хотя бы попробовать шагнуть дальше. Попробовать подумать о том, что, возможно, когда-нибудь всё сложится с кем-нибудь ещё. Сложится, как элементы паззла, на который развалилась моя психика. «А знаешь…» — губами уже, без звука, повторяю и осекаюсь. Повторяю и, осознав себя глубоко больным, поворачиваюсь к двери и, намереваясь прекратить весь этот абсурд, стремлюсь как можно быстрее оказаться на улице. До сеней остаётся всего шаг, когда старый плафон, давно лишённый лампочки, начинает покачиваться под потолком. Слабо улыбаюсь и киваю обшарпанным стенам. Спасибо, что дал понять: я всё ещё не сошёл с ума. *** Если для кого-то принципиален район или там, скажем, отсутствие бдительной за стенкой соседки со старческим недержанием мыслей, то для Марата решающим фактором при выборе своей ипотечной двухкомнатной крошки был этаж. Забрался аж на семнадцатый в свеженькой, только-только отметившей пятилетие новостройке и был этим крайне доволен. Был до того момента, когда я сказал, что это всё, конечно, круто и мы как-нибудь непременно перепихнёмся на его балконе, но я тут жить не буду. Ни сейчас, ни через полгода. Не буду, потому что херня этот совместный быт, и не надо смотреть на меня как на предателя. Всё круто, ты офигенный, давай и дальше таскаться друг к другу в гости через весь город. Потому что личное пространство, а твой грёбаный старый блохосборник меня ненавидит. Потому что мне было банально страшно, что, начав жить вместе, мы заебём друг друга куда скорее и все влюблённости закончатся, погребённые под кучей нестираного белья и брошенной посуды. Потому что мне было банально страшно, что, позвав к себе, он просто не сможет меня выставить, если разлюбит, да так и будет маяться, пока я всё не просеку. Потому что мне было банально страшно… и всё в итоге закончилось ещё хуже. Закончилось тем, что я сейчас стою под его дверью и верчу в руках телефон, не решаясь нажать на кнопку дверного звонка. Закончилось тем, что, скинув ему сообщение с коротким посланием на тему того, что заскочу за своими вещами, и получив в ответ лаконичное «ок», теперь теряюсь и не решаюсь постучать. Вообще это довольно странно, учитывая, что виделись каких-то два месяца назад, когда он заезжал ко мне за брошенной флешкой, на которой вдруг оказались какие-то важные схемы. Вообще это довольно странно, потому как, когда мы перекидывались стандартными «что» и «как», он вроде как даже писал, что всё моё барахло уже собрал. Барахло, что я только сейчас решил забрать и сжечь где-нибудь на пустыре, чтобы не напоминало. Никаких больше ниток. Вжимаю кнопку звонка в стену и держу так, пока сквозь отвратительную электротрель не послышатся звуки торопливых шагов и дверь не распахнётся. Да так резво, что, не отскочи я, врезала бы по носу. — А спросить «кто там»? Высовывается из квартиры больше чем наполовину и, оглядев меня с головы до ног, закатывает глаза. Надо же, неужто всё это время не стригся? Ну… ничего, в принципе, патлы много кому вкатывают. — А кроме тебя никто так по-еблански и не трезвонит, — вроде как наезжает, но настолько миролюбиво, что даже показать средний палец в ответ не выходит. И вообще неловко это всё. Неловко, когда он кивает внутрь квартиры и приглашает зайти. Отмахиваюсь от приглашения и кривовато улыбаюсь: — Не стоит, я только на пару минут. Заберу своё хламьё — и назад. Пожимает плечами, как скажешь, мол, и предлагает шагнуть хотя бы за порог, а то стрёмно как-то торчать в подъезде. Это тоже верно. Ещё как стрёмно. Ещё как… Помедлив, киваю и захожу внутрь. Осматриваюсь поневоле и сразу же замечаю яркое пятно на вешалке. Замечаю чужую, небрежно брошенную ветровку ярко-зелёного цвета. Точно мужскую и точно не на Марата, на котором она не сможет и сойтись. Внутри что-то неприятно щемит на миг. Внутри как-то прохладно становится, что ли, но не настолько, чтобы захотелось съездить ему по роже. Нет, напротив: молодец мужик, не теряется. И наверняка поёбывает кого-то, а может, и не только поёбывает. А в перерывах пишет мне пространные сообщения и скидывает забавные картинки. Круто. Круто, что он может позволить себе просто трогать кого-то или знакомиться, не представляя, как его заманивают на ближайшую просеку, чтобы полапать за внутренности. Круто, что он не боится мужчин с тяжёлыми печатками на пальцах. Что вообще не боится всего и вся и не шарахается от теней, как я в период обострения развившегося в мгновение ока психоза. Отвлекаюсь от своих мыслей, услышав до боли знакомое настороженное шипение, и, повернув голову на звук, вижу сидящее в ведущем на кухню дверном проёме рыжее чудовище, которое скорее сдохнет, чем позволит мне себя погладить. Рыжее, косматое, с длиннющими усами и глазами непонятного цвета. Правый у него ещё и косит. — Он по тебе соскучился, — поясняет Марат из открытой ванной, и я с сомнением во взгляде качаю головой: — Скорее по моей сумке. И я по ней тоже, кстати, удобная была, на широком ремне. И жила бы себе ещё и жила, если бы одна мохнатая тварь не превратила её в дуршлаг. — Ты, кстати, как? Купил ему новую когтеточку или отдал на растерзание свою сумку? — Купил. Ну ещё бы. Только моими вещами можно было жертвовать. Правда, его тряпьё кошак и не дерёт. Снисходительно игнорирует. — И как? Подошёл хоть раз к ней? — интересуюсь, несмотря на то что знаю ответ. Несмотря на то что этот хвостатый совершенно точно какой-то плебейский столбик не признал бы. — Не-а. Удовлетворённый тем, что не только мои вещи постоянно шли в расход, киваю коридорной пустоте и снова кошусь в сторону брошенной куртки. — Ковёр дерёт. Увлекательный диалог выходит, не находишь? — А что, я должен спросить, где шарится хозяин куртки и как часто ты его ебёшь? — договариваю и тут же кусаю себя за язык, словно наказывая за болтливость. Можно было и промолчать во-о-обще-то, блять! — Ну… возможно, не в таких формулировках, но смысл примерно был этот. — Ты что, её нарочно сюда положил? Только для того, чтобы я спросил? — Ну вообще нет. Ага, очень правдоподобно звучит. Учитывая, что я не вижу ни хозяина голоса, ни выражения его лица. — Так это твоего парня? — Хорошо. Ладно. Ты ждёшь — я спрошу. Хорошо, ладно. Сделаем вид, что мне интересно. — Ты же мне неделю назад писал, что у тебя никого нет. — Так никого и нет. А это… — Выходит наконец из ванной, и руки у него почти пустые, разве что некогда мою зубную щётку, заботливо определённую жить в пластиковом футляре, в пальцах вертит. — Это так. Я её выброшу, если ты захочешь. Приехали. Перекидывались сообщениями изредка, и то, как я считал, писал для того, чтобы проверить, не протёк ли я окончательно крышей и снова не потерялся, а теперь вот. Снова. — Вот так, значит? — Да, вот так. — Ну выкинешь ты её, и что? После я окажусь не достаточно тёплым и на вешалке появится другая? Валить. Прямо сейчас и срочно. Валить на фиг отсюда, пока не случился очередной, ни черта не безопасный скандал. Причём скандалить буду один я, а он слушать, кивать и обещать всё вместе со всем и, возможно, хватать меня за руки. — Тош… — Рот закрой, — вырывается тут же, даже не успев оформиться в голове. Вырывается как реакция на ласковое обращение, которое было самым приемлемым из всех остальных. Смотрит совсем как мой пёс, когда я запрещаю ему жрать всякую дрянь, подобранную на улице или выуженную из-под шкафа. Смотрит так, будто я его только что хлестнул по морде. — И вещи мои отдай, — заканчиваю тем же тоном, и он, выдохнув через нос, смиренно протягивает мне зубную щётку, которую всё это время держал в руке. — Это что, всё? Забираю и пялюсь так, будто и не моя была. Пялюсь и вспоминаю, что, собственно, это единственное, что я сюда купил. Оставался редко, чаще он у меня. — Ну да. — Серьёзно? Мы встречались три года, а всё, что у меня здесь есть, — это зубная щётка? — Выходит так, раз уж больше ты ничего не привозил. Кроме той сумки. Хочу сказать, добавить что-нибудь и… И просто не нахожу слов. Хочу пошутить или хоть как-то замять паузу. Паузу, что тянется и тянется, потому что меня зашибло пониманием. Потому что меня осенило только что. Потому что я наконец в полной мере осознал всё. Чего именно ему так не хватало и почему он завёл того мальчика. Даже звучит смешно. Почему он завёл мальчика, как я завёл собаку. Мальчика, который буквально готов ластиться, есть с рук и нести всякую милую чушь. Мальчика, который из кожи бы выпрыгнул, позови его Марат к себе. Кошусь на куртку снова. Небольшая совсем. Нашивки на плечах. Неужели очередной студент? — Так это?.. — спрашиваю всё-таки, хотя и уверяю себя, что мне наплевать на то, каким будет ответ. Хотя и уверяю себя, что хрен с ним и пусть. Пусть. Не моё дело давно. Не мой парень. Да и зубная щётка-то, по сути, тоже… не моя. — Вроде того, — кивает, чуть помедлив, и больше не добавляет ничего. Ни взгляда, ни слова. Не добавляет ничего, и мне даже немного жаль эту его ласковую подстилку, которую он вряд ли когда-нибудь по-настоящему полюбит. Тишина виснет между нами. Тишина и всего каких-то полтора шага. Тишина и осознание того, что, собственно, можно развернуться и выйти. Но отчего-то не спешу, да и Марат не прогоняет тоже. Да и Марат, что запихивает руки в карманы штанов, ничего не говорит и глядит только. Не давяще и без осуждения. Глядит, и всё тут. Глядит, пока телефон, что он по привычке таскает в правом заднем кармане, не оживает и он нехотя выдёргивает его. Взглянув на экран, медленно ведёт пальцем вправо, принимая вызов: — Да? Стою слишком близко, чтобы иметь хоть какой-то шанс не услышать. Стою довольно близко, чтобы голос по ТУ сторону трубки не услышать. Угадал. Голос, что явно принадлежит кому-то не старше двадцати и весело тараторит что-то. Голос хозяина куртки, которая демонстративно болтается посреди полупустой вешалки и притягивает к себе взгляд. — Нет, не занят. Конечно, ты теперь никогда не занят. Тебе не нужно ни перед кем отчитываться, можно за ночь успеть посетить трёх таких, а после как ни в чём не бывало вернуться к своему рыжему злыдню и завалиться спать. Конечно, ты теперь абсолютно свободен. Злоба волной. Вверх. По горлу и словно в ноздри. Словно дышать мешает. Душит. Наполняет рот, как мутной, грязной водой. Злоба и ещё кое-что. Кое-что, что нормальные люди чувствуют только к важным вещам. К важным в своей жизни. Собственничество проснулось? Ну и хрен с ним. Пусть. Делаю шаг вперёд, цепляюсь пальцами в идеально выбритый подбородок и рывком задираю его вверх, чтобы к шее, которая наверняка горьковатая от лосьона после бритья, открыть лучший доступ. Делаю шаг вперёд и, не дожидаясь вопросов или пока растерявшийся и замолчавший на середине фразы предпримет что-то, кусаю чуть левее кадыка. Кусаю, перекатывая между зубами плотную кожу, и этого кажется мало вдруг. Этого кажется мало, потому что легко будет скрыть. Этого кажется мало, и сам не понимаю, как, притёршись ещё, ставлю самый натуральный засос. Старательно так, как перетренировавшийся на помидорах школьник. Старательно и едва не урча от удовлетворения, потому что голос, который беззаботно болтает себе что-то в трубке, даже не подозревает, что свободная ладонь составляющей его свободных отношений вцепляется в моё плечо и стискивает. Держит просто, ни больше ни меньше. Держит просто, не отпихивает и не прерывает. Держит и что-то невнятно мычит в ответ на вопросительные интонации. Отрываюсь лишь спустя минуту и, полюбовавшись результатом, полюбовавшись крупным, уходящим в черноту фиолетовым пятном, отступаю к двери. Кивнуть на прощание хочется, чтобы не отвлекать от такого важного диалога и не выглядеть слишком уж торжествующим, но наступает вдруг и выхватывает из моих пальцев злополучную щётку. — И как это понимать? — спрашиваю в полный голос, и его собеседник тут же замолкает и наверняка прислушивается. — Это рейдерский захват собственности? — Почти. Считай, что я её не нашёл. Заедешь как-нибудь потом. Хмыкаю и совершенно по-детски злорадствую, глядя на результат своих трудов. Как ни в чём не бывало прижимает трубку плечом и протягивает мне руку для пожатия. Помедлив, всё-таки обхватываю его ладонь пальцами и, легонько сжав, второй нажимаю на дверную ручку и пячусь спиной. Помедлив, всё-таки обхватываю его ладонь пальцами и понимаю, что последний раз вот так касался кого-то довольно давно. Понимаю, что у нас руки одинаково горячие. Понимаю, что чёрт с ней, с этой щёткой. *** Продержавшись неделю, возвращаюсь в заброшенную ещё в начале двухтысячных деревню снова. Хожу по комнатам, разговариваю со стенами и убираюсь, не добившись никакого результата. Следующий интервал выходит ещё меньше: в три пачки сигарет, десяток пространных сообщений от Марата и один кошмар с той зелёной курткой, которую моё подсознание превратило в монстра, опаснее ненавидящего меня кота. Но зато дед сниться перестал. Перестал приходить за мной и оставлять ожоги по всему телу. Перестал долбиться в окно и злобно глядеть сквозь почему-то всегда прозрачные занавески. Дед сниться перестал, но начали безликие пассии бывшего. Шикарно же. Шаг до дурки. Шаг до того, что вообще перестану спать, ожидая, что вот-вот нагрянет мрачный старик с печаткой, облачённый в зелёный бомбер. — Знаешь, я бы давно ёбнулся, если бы торчал вот так один. Мерю шагами грязную комнату в деревенском домике и после понимаю, что, собственно, я и так постоянно торчу один. Новых друзей у меня, само собой, под кроватью не наросло, компания, с которой мы собирались встречать этот злополучный Новый год, и вовсе как-то расползлась, а коллег благодаря удалёнке как таковых и нет. Только иконки в рабочем чате да аватарки в социальных сетях. Нет, есть Макс, который, как и в прошлый раз, чихает и трёт нос лапой, наверняка мечтая скорее вырваться на улицу, да, стало быть, Марат, который пишет мне чуть чаще теперь. Примерно раз в два дня, а то и каждый день. И осторожно всё, не навязываясь, а всё больше изображая попытки проконсультироваться по какому-нибудь важному вопросу. Ра-бо-че-му. Пересёкшись где-нибудь и оплатив моё время. — Тебе не скучно? Отвечает почти сразу же и весьма неласково. Отвечает, сорвав с окна хлипкий карниз и почти стукнув этой кривой металлической палкой по моей макушке. Тут же втягиваю голову в плечи и запоздало понимаю смысл того, что ляпнул. — Прости! Не подумал. — Поднимаю ладони вверх, демонстрируя свою беззащитность и раскаяние, но и сдаваться не собираюсь тоже. Вот ещё. Захочет, чтобы не приходил больше, — вышвырнет пинком, а пока двигает всякое — это так. Выпендрёж. — Но ты же можешь уйти, если захочешь, верно? Я тебя третий раз зову к себе, а ты только психуешь. Причём ещё как психует. То стулом швырнёт, то перевернёт что-нибудь. А в мой последний визит и вовсе распахнул входную дверь, недвусмысленно намекая, что мне стоит сделать. И всё одно, хоть убей, не верю, что всерьёз всё. Что не показушничает, развлекаясь за мой счёт. И всё одно не верю, что всерьёз, и потому продолжаю приходить. — У меня есть телевизор, — начинаю перечислять по второму кругу и даже загибаю пальцы. Увидел бы кто со стороны — точно решил бы, что душевно больной разговаривает с пустотой. — Правда я даже не знаю, работает он ещё или нет, но есть же! В печке что-то гулко фыркает в ответ. Невольно хмыкаю тоже и продолжаю перечислять: — Ещё есть соседи, которые то срутся, как твари, то трахаются, как пара озабоченных бабуинов с соответствующими звуками. Это просто нужно слышать. А! Ещё у меня есть интернет. Ты знаешь, что это такое? Ответом озадаченная тишина и страдальческий собачий чих. — Так узнаешь! Тебе понравится. Научишься двигать мышью, и считай всё — занят на несколько ближайших десятков лет. Что-то гулко падает на чердаке, и извёстка, давно отставшая от потолка, осыпается тонкой струйкой. За мой, мать его, шиворот. Выдыхаю, передёргиваю лопатками и, осмотревшись, замечаю, что принесённой мной папки, которая в прошлый раз лежала нетронутой на комоде, нигде нет. Шутливое желание спорить как-то улетучивается. — Ты пролистал, да? Пустота отвечает утвердительным шорохом из недр шкафа. Отчего-то грустным, как мне кажется. Только что он буквально был готов отодрать часть оконной рамы, а теперь едва шуршит. Неужто спустя столько лет стало больно? Неужто не стоило?.. — Вспомнил? Ещё один не шорох, а скрип даже. Совсем тихо. Не вслушивался бы — и не понял бы. Выдыхаю и, наплевав на грязь, падаю на старую, со стальной спинкой и сетчатым матрасом кровать. Собака тут же оказывается рядом и укладывает свою морду на мои ноги. На автомате почти, не глядя тянусь к чёрному носу и поглаживаю короткую шерсть кончиками пальцев. Смотрю в потолок, привалившись лопатками к тонкой деревянной перегородке, и гляжу на одиноко болтающийся под потолком плафон с местами оплавленным проводом. — Знаешь, это всё так… Я даже не знаю. Стрёмно? Иронично? Страшно? Может, всё вместе и сразу? Да, скорее всего, так. Вместе. Я постоянно думаю обо всём этом. Об этом божке, который голоден, о том, что кому-то не повезло, а кому-то, напротив, повезло. Повезло встретить тебя или вовремя очухаться и унести ноги. Я хочу сказать, что… — Нужные слова выуживать сложно, приходится цеплять каждое чуть ли не крюком и насилу вытаскивать на поверхность. — Что сейчас уже ничего не поделать. Что… я ничего не могу для тебя сделать, понимаешь? Ты меня вытащил, а всё, что могу сделать я, — это приезжать сюда и разговаривать со стенами, надеясь, что так тебе немного легче. Надеясь, что найдётся способ сделать всё проще. Пустота игнорирует меня, а если и отвечает, то полной, растворяющейся в пространстве тишиной. Тишиной, которая пугает меня больше упавшего карниза или того, что может запустить в меня стулом. Тишиной, которая оттого и страшная, что её ничем не прошибёшь. Слова так и висят в воздухе и не желают исчезать. Слова, что крутятся раз за разом в моей голове, и чтобы как-то выгнать их оттуда, смыть другими мыслями, начинаю говорить снова: — Я… та ещё ледышка с вечным пунктиком на личном пространстве. Привык к тому, что вокруг меня постоянно вертится кто-то, обогревает и лезет со своими нежностями, а я только пихаюсь и снисходительно позволяю вот это всё. Нет, не то чтобы осознанно, но… Но не знаю, как ещё попробовать объяснить. — Пытаюсь показать что-то пальцами, как-то обозначить, и понимаю, что дерьмо это всё, дерьмо выходит. Непонятное путаное дерьмо и жестами, и словами, но договорить нужно. Сформулировать хотя бы для самого себя. — И смысл в том, что я так пихался, отстаивал эту свою свободу, что в итоге отстоял. Поднимаюсь на ноги, ощущая, насколько сильно вдруг стены давят. Будто секунда ещё — и обрушится потолок. Заставляя себя не бежать, дохожу до дверного порога и останавливаюсь, нагнувшись за рюкзаком. — И знаешь, что я сейчас чувствую? Пустоту. Мне одиноко, Саш. — Пауза, возникшая после его имени, неумышленная. Пауза, возникшая оттого, что я не знаю, хочет ли он, чтобы я вообще звал его по имени. Чтобы звал хоть как-то. Но никак не проявляет своего недовольства, вообще никак не проявляет себя, и я договариваю, не косясь на стоящую за печкой кочергу как на потенциальное оружие: — И порой настолько давит, что я ловлю себя за руку, просто запрещая себе звонить ему. Сказал. Пусть сам себе. Пусть в пустом доме на отшибе мира. Но сказал. Сказал — и тут же навалилось сверху. Тут же всё, от чего я прятался, упало и начало давить. Макс скулит и толкает входную дверь, скребёт её, желая как можно скорее оказаться на улице. Открываю ему и, выпустив, задерживаюсь ещё ненадолго. На пару фраз и безмерную прорву покрывшей с ног до головы тоски. — Я не знаю, как ты протянул столько времени один. Я не знаю, можно ли к этому привыкнуть, и не верю, что ты привык. Я приеду ещё через несколько дней, ладно? *** Докурил, глядя на непривычно низкую круглобокую луну, окинул взглядом не слишком-то привлекательный вид, что открывается с моего третьего этажа самой что ни на есть типовой пятиэтажки старой застройки, и, не заметив ничего необычного, задвинул лоджию. Ночью температура опускается почти до минуса, и потому, пока курил, продрог. И потому пожалел, что махнул рукой и не накинул куртку. Макс лежит около старого, ещё от бабушки мне доставшегося дивана, на котором жесть как неудобно спать, если не на кого закинуть руку и вообще прижаться так, чтобы в спину не впивались пружины. Макс лежит у дивана и настороженно ведёт ухом, когда прохожу мимо него, и даже открывает один глаз. Открывает для того, чтобы убедиться, что всё в порядке, и, почесав нос о лапу, засыпает опять. Да, без него здесь бы совсем тухло было. Уже и не представляю, как это — без него. Поглядев на часы и решив, что сегодня рабочие дела обойдутся как-нибудь без меня, закрываю бук. Приготовив постель, стаскиваю висящее на двери полотенце и, закинув его на плечо, иду в душ. По обыкновению уже, оставляю дверь приоткрытой, чтобы пёс, потеряв меня, не начал скрестись, и, раздевшись, шагаю в душевую кабину. У Марата полноценная ванна, я же от своей избавился сразу же, как переехал. Ну её на хрен, столько места и времени. У Марата вообще много чего полноценного, в отличие от меня. И несмотря на то, что смалодушничал и поступил со мной как мудак, всё-таки хороший. Хотя бы потому, что я сам тот ещё никогда не идущий на уступки придурок. Хотя бы потому, что, наверное, сам взвыл бы, если бы мне перепадало только по дежурному поцелую раз в три дня и скривившаяся рожа на попытку обнять под чьим-то взглядом. Наверное. Ожесточённо трусь мочалкой и, толком не сполоснувшись, принимаюсь за волосы, крепко зажмурив глаза. Из головы всё треклятая щётка не идёт. Куртка, демонстративно оставленная на самом видном месте, тоже. Ну смешно же. «Вот, посмотри, у меня кто-то был. Тебе же не всё равно? Нет же? Скажи, что нет, ну скажи!» Смешно… Закусываю губу и ощущаю горький привкус стекающей по лицу мыльной воды. Охуеть как смешно. Ему не хватало меня. Мне сейчас не хватает хоть кого-нибудь. Не хватает дружеского похлопывания по плечу, случайных касаний и чужого, невзначай коснувшегося моей кожи дыхания. Мне не хватает прикосновений. Впервые за чёрт знает сколько лет мучает подобного рода голод. Изолировал себя ото всех — расплачивайся. Расплачивайся за свою нелюдимость, которая после случившегося зимой и вовсе приобрела просто космические масштабы; за нежелание прижать своё «я» ради блага другого; за неумение вовремя открыть рот и просто поговорить. Расплачивайся… Наклоняю голову, чтобы смыть шампунь, и горячие струи стекают по моему лбу, носу и подбородку. И горячие струи приятно ложатся на грудь и стекают ниже. Единственное доступное сейчас тепло. Это и попахивающий шерстью да собачьим кормом бок. Хочется себя пожалеть даже. Хочется, пока я не вспоминаю о том, кому пришлось куда хуже моего. Пока я не вспоминаю об упрямом призраке, что становится осязаемым лишь раз в год на несколько ночей. Пока я не вспомню и, чертыхнувшись в который раз, решаю уже было сходить к какой-нибудь местной бабке и забрать его оттуда насильно, и пусть хоть все стёкла перебьёт или люстру скинет. Уверен, собаку обижать не станет — и ладно. Заканчиваю уже почти и, почистив зубы, перекрываю воду. Выбираюсь из кабины, осторожно переступив через мокрый борт, и, обмотавшись полотенцем, собираюсь было запустить набитую ещё вчера стиралку, как, крупно вздрогнув, едва не рассыпаю порошок, почти разжав сжимающие край пакета пальцы. Трель дверного звонка бьёт по ушам и звучит как-то уж слишком резко. Звучит непривычно и словно прерывисто. Будто тот, кто стоит по ту сторону двери, не вдавливает кнопку, а быстро-быстро стучит по ней каким-то механическим устройством. Становится не по себе. Первым импульсом проверяю, не затопил ли соседей, а вторым — прислушиваюсь к цокоту когтей по линолеуму. Осторожно высовываюсь, придерживая полотенце. Макс уже под дверью и вовсе не выглядит напуганным. Макс глядит на ручку и виляет хвостом. Мысленно обзываю себя параноиком, чтобы подбодрить, и как мантру повторяю, что, вообще-то, весна на дворе, а в квартире слишком тепло для потусторонних, предпочитающих холода гостей. А в квартире тепло и собака, которая наверняка не радовалась бы, метеля вешалку хвостом. А в квартире тепло… Шлёпаю по полу босыми ногами и, оттеснив пса, осторожно заглядываю в глазок, мысленно готовый увидеть там даже всадника верхом на не очень-то живой лошади. Мысленно готовый не увидеть там ничего и, распахнув дверь, почувствовать, как мимо меня в комнату протиснется нечто прохладное и, оповещая о своём присутствии, скинет что-нибудь с полок. Осторожно заглядываю и, закатив глаза, выдыхаю. Как всё оказалось прозаично. Помяни только… Отступаю, чтобы отпереть и поинтересоваться, какого, собственно, хуя моему бывшему не спится в начале второго ночи. Моему странному бывшему, который не вернул мою щётку. Странному ещё больше обычного, потому как вовсе не по погоде одет и даже не застегнул куртку. Моему странному бывшему, который выглядит порядком подмороженным в тонких штанах, футболке, ветровке, что пригодна только для солнечных июньских дней, и… босиком. — Ты совсем ёбнулся с горя или ширяешься, пока никто не видит? Моё недоумение так и отображается на лице, и не сказать, что я хочу с этим что-то делать. Марат же не реагирует вообще никак. Ни на мой голос, ни на щелчки пальцами. Ну точно вмазанный. Вздыхаю и, надеясь, что полотенце не свалится, осторожно беру его за лицо и, приподняв, заглядываю в глаза. В глаза с невозможно расширенными зрачками и подозрительным блеском. И щеками такими холодными, будто кожа покрыта воском. — Эй… Приём. Тоха вызывает Землю. Земля, как слышно? Никакой реакции, разве что чуть вздрагивает, а зрачки становятся ещё больше. Совсем поглотили радужку. Потянувшись вперёд, запираю дверь, понимая, что сегодня он явно никуда не уйдёт. Ну… ладно, Макс наверняка разрешит ему поспать рядом. На полу. — Марат? — пробую ещё раз, и первое удивление потихоньку сходит на нет. Легонько поворачиваю его голову влево и вправо и кошусь на явно замёрзшие красноватые пальцы. — Что за фигня? Пёс так и крутится рядом, заинтересованно принюхивается и то и дело толкает меня под коленки своей головой. Пёс, которого я через какое-то время отправляю на место, а сам так и остаюсь стоять посреди коридора, не зная, что делать с этой покачивающейся статуей. Со статуей, которая оживает после того, как я перестаю её касаться, и бездумно шагает вперёд. — О, да у нас явные успехи. Малыш сделал первый шаг. Малыш, что на моё ехидство реагирует весьма неоднозначным образом. Малыш, что демонстрирует просто поразительную ловкость для того, кто только что торчал да пялился в никуда. Хватает меня за плечо, сжимает его так, что у меня буквально искры из глаз сыплются, и тащит на себя. Сгребает двумя руками, и от его ледяной пятерни на спине просто взвыть хочется. Но только шиплю, чтобы не нервировать и без того вскочившего пса, и пытаюсь разобраться, угрожает ли мне этот порыв или проще перетерпеть. Угрожает или… Нагибается и носом утыкается в моё плечо, а проведя по нему, касается шеи. Ещё как угрожает! — Эй! Руки! Бить его не решаюсь и потому только пытаюсь отодрать от себя, вцепившись в обнажившиеся из-за задравшихся рукавов запястья. Вцепившись так же крепко, как он в меня. Держит и будто бы и не дышит вовсе. Держит и не предпринимает каких-либо попыток для чего-нибудь ещё. Держит и лишь спустя долгих полминуты шумно выдыхает, словно запоздало вспомнив, для чего нужны лёгкие. — Марат? И всё так же никакой реакции. Будто не узнает своего имени. Будто в трансе или, чем чёрт не шутит, под веществами. Никогда за подобным замечен не был, но вдруг? Так и торчим посреди коридора, и только сейчас понимаю, что даже не зажёг свет. Только сейчас понимаю, что и не очень-то я и против его рук, что замерли там, куда легли. Не против рук, дыхания, что непривычно холодное, и запаха… Гари? Сердце замирает, а после пускается вскачь. Догадкой пронзает тут же. Острой, как отколовшийся кусок льда. — Саша?.. — пробую позвать иначе и едва узнаю свой севший голос. Едва узнаю свой голос, а ОН вскидывается и просыпается тут же. Он смотрит на меня не своими глазами и продолжает поглаживать по спине. Неосознанно, скорее потому, что колет начавшие согреваться пальцы. — Так это ты?.. Моргает и с явным трудом размыкает губы. Моргает, но сказать так ничего и не может. Онемение сменяется страхом. Страх — настороженным любопытством и желанием согреть… их. Согреть и тело, и души. Ладонь ложится на его щёку снова, но иначе на этот раз. Мягче. Ладонь ложится на его щёку, гладит её, и не-Марат легко поддаётся на движение и прижимается к пальцам. Внутри щемит. Сколько он был один? Сколько нужно человеку, чтобы начать сходить с ума от тактильного голода? Насильно отнимаю его ладонь со своей спины, сжимаю поперёк пальцами и тяну за собой в ванную. Пока не совсем понимаю, что собираюсь делать, но разве в подобном можно не разобраться? Затягиваю его на всё ещё влажную плитку, стаскиваю с плеч куртку, а после задираю футболку, собираясь снять её, но останавливаюсь на середине движения. Совсем тоскливо становится. Все родинки знакомые, два шрама, от вырезанного аппендицита и полученный в случайной драке, тоже. Все родинки знакомые… тактильно пальцами. Все родинки, изгибы и твёрдость чуть выступающих рёбер. Твёрдость рёбер, позвонков и локтей. Наверное, не стоило. Наверное, только не это. Наверное, хватило бы объятий и тёплого одеяла. Затаскиваю в душевую прямо так, в оставшейся одежде, и снова врубаю воду. Горячая, на грани терпимости. Горячая, пластиковые стенки запотевают тут же. Горячая… Моё полотенце отяжелевшей тряпкой падает на дно. Его футболка и штаны следом. Раздевать совсем просто. Внутри не ворочается ничего. Ни злости, ни обид. Раздевать совсем просто и привычно до одури. Чуть привстать и обнять за плечи после — ещё проще. Прижаться, неуклюже развернуться, чтобы струя воды била в его макушку, а не в мою, и закрыть глаза, ощутив, как возвращается ощущение прикосновений. Ощутив, как укладывает руки на мои бока и проводит по ним. Вверх, до рёбер, усиливая нажим. Вверх, по рёбрам, а после снова на спину, но вовсе не так, как в коридоре. Теперь между нами и лезвие не прошло бы. Теперь между нет ничего, только вода, стремительно уносящаяся в чудом шмотьём не перекрытый сток. Согревается быстро. И не то у меня крыша едет, не то кругом витают клубы пара. Согревается быстро, его пальцы тоже. Оживают, двигаются, изучают. Изучает меня ладонями того, кто хорошо знает меня, и это ощущается безумно странно. Изучает меня по новой, совершенно не зная, где и как нужно касаться. Изучает меня, и кажется, будто и вовсе без подтекста. Изучает и касается, только потому что может. А я кусаю губы и всё реже открываю глаза. А я кусаю губы, потому что, твою мать, это же Марат, у которого от меня только зубная щётка. Это же Марат, с которым я спал, у которого ночевал бесчисленное количество раз и который вырастил мне рога с тремя ветками. Любой олень бы обзавидовался. Это же Марат, с которым мы никогда вот так не торчали в душе вместе. Ни разу за три года. Я бы, наверное, сам себя послал, если бы мог. Я бы, наверное… Запускаю пальцы в его давно уже мокрые волосы и сжимаю их. Сам себя проклинаю за это, но ничего не поделать. Я бы, наверное, хотел отмотать назад. Словно пасётся в моей голове и читает мысли. Словно ждал, пока я неосознанно сожму зубы, и отреагировал на скрип. Шаг — и вжимает в пластиковую стену. Вжимает, отстраняется, а взгляд всё такой же пустой. Вжимает, отстраняется, чтобы оглядеть, и возвращается. Кажется оттаявшим и куда более живым. Кажется, будто сейчас набросится, но лишь обнимает снова. Двумя руками стискивает поперёк торса, сжимает изо всех сил, прижавшись лбом к плечу, и, едва я только успеваю обхватить его голову в ответ, буквально стекает вниз. Отрубается, уткнувшись лицом в мой живот, и лишь спустя несколько минут я могу прийти в себя настолько, чтобы выключить воду. Перешагнув через борт, оставляю Марата прямо так и, наскоро одевшись, с трудом дотаскиваю до комнаты. Поднять не вышло бы, и потому приходится тащить волоком, стараясь ненароком не выставить руку и не садануть об угол стены. Уложить проще. Собака глядит на меня как на сумасшедшего, а если бы могла, то непременно покрутила бы лапой у виска. Понимаю, что если не покурю, то просто не переварю всё это. Понимаю, что второй раз не брошу. И словно в подтверждение моих мыслей скрипит давно не смазанными петлями старая, каким-то хреном всё ещё оставшаяся жить на балконе тумбочка. — Ты всё-таки решил узнать, что такое интернет? — спрашиваю, делая первую тяжку, и удовлетворённо киваю, когда дверка резко захлопывается. — Что же, я принимаю это за положительный ответ. *** — Почему из всех людей, живущих в этом городе, ты решил использовать как такси именно моего бывшего? — меланхолично спрашиваю у пустоты, лёжа напротив беззаботно спящего Марата, и то и дело поправляю одеяло, сползающее с его груди. — Вот что я ему скажу? Действительно, что? Доброе утро, ты голый и у меня дома, потому что ну… Звёзды так сложились? Кофейку? Пустота не считает нужным снисходить до ответа, а вот пёс, с которым мы буквально только что вернулись с улицы, что-то ворчит себе под нос. Не исключено, что что-то дельное, ну да кто его разберёт? Я так и не смог уснуть. Шатался из угла в угол, пытался даже поработать немного, но в итоге сдался, дождался рассвета и, прогуляв пса, упал на противоположный край занятого дивана. Марат за всё это время только перекатился на бок и прижался лопатками к стене, с которой только совсем недавно был убран бабушкин ковёр. Нами и убранный. — Правду можешь не предлагать, — всё размышляю вслух и никак не могу заткнуться, — он меня определит куда-нибудь, и не сказать, что будет так уж не прав. На этот раз пустота за спиной отвечает скрипом половицы и подёргиванием штор. Вижу по пришедшей в движение тени и перекатываюсь на спину. Привычно подкладываю руку под голову и наблюдаю за пляской света и тени. Наблюдаю за тем, как взрослый, в общем-то, парень дразнит собаку размохрившимися кистями. — Ты притащил его с собой потому, что стоит ещё попробовать? Поднявшаяся до середины подоконника штора опадает, и устанавливается полная тишина. Закусываю губу и вовсе перекатываюсь на правый бок, чтобы видеть всю комнату. — Давай так: два стука — «да», один — «нет». Тишина всё тянется и тянется, будто он действительно думает. Тишина всё тянется и тянется, и я так и вижу его, нахмурившего лоб и постукивающего по подбородку указательным пальцем. Так и вижу его, каким запомнил. Наконец касается своей призрачной ладонью балконной двери. Стучит раз, а после, с заминкой, второй. — Думаешь, из этого может что-то выйти? Окно, выходящее на балкон, медленно запотевает, и я, затаив дыхание, наблюдаю за тем, как появляются две крупные размашистые буквы. Костяшкой начерченные наверняка или большим пальцем. «Да». — А ты? — Вот тут почему-то голос совсем садится, уходит куда-то вниз и гарантированно подвёл бы, если бы не был шёпотом. — Ты останешься? Подчёркивает своё «да» двумя жирными чертами и пропадает. Подчёркивает своё «да» и, качнув люстру, перестаёт отвечать мне. Затаился под потолком или, может быть, где-нибудь на антресолях. Не знаю. Ворочаюсь снова, пытаюсь устроиться так и этак, но сон всё не идёт, и я оказываюсь к Марату лицом снова. От нечего делать начинаю разглядывать, гадая, за что же я тогда зацепился. Впрочем, много мне надо было в неполные девятнадцать? Скулы на месте, подбородок вроде тоже ничего. Нос не идеально прямой, но такое вполне простительно, если улыбка касается не только губ, но и тёмных глаз. Но такое вполне простительно, если всё вместе укладывается в «заверните мне его». Три месяца хождений вокруг да около. Три месяца кругов, намёков и проверок. Три месяца взглядов, случайных прикосновений. А потом привет: «У меня кое-кто есть, прости, Тош». «Прости, Тош», которого хватило ещё недели на две максимум. Месяц метаний, мои полноценные девятнадцать, и всё — это уже мой парень, а не «кое-кого», чьё имя по слухам начиналось на «М». Осторожно, только чтобы собственные ощущения проверить, тянусь к его щеке и касаюсь самыми кончиками пальцев. Осторожно, чтобы не разбудить, поглаживаю, и он, отзываясь на непроизвольную щекотку, чуть морщится. Закусив губу, двигаюсь чуть ближе, не обращая внимания на тут же впившиеся в бок пружины, и ладонь перемещается на его беззащитно открытую шею. Удобно устраивается на ней и чуть сжимает. Ещё ближе. Теперь почти касаюсь его носа своим. Теперь если принюхается во сне, то тут же скривится. Куревом наверняка несёт. — Потерпишь, — одними губами шепчу и, подавшись вперёд ещё, всё так же, в качестве маленького теста, касаюсь его, безопасного и спящего, в районе подбородка. Просто касаюсь, ничего больше. Просто губами и на доли секунды. Просто так, потому что он ничего не увидит и я смогу всё отрицать, если что. Пальцы, поглаживающие его кадык, оживают снова. Наверх ползут, касаются уха, а после зарываются в растрёпанные, начавшие беспорядочно завиваться тёмные волосы. Сжимают их, наслаждаясь уже подзабытым ощущением, и я бросаю последний взгляд на подрагивающие веки и перевожу его вниз. Может, и не проснётся. Кто его знает?.. Может, не проснётся, когда, поведя шеей и протащившись губами по его носу, я накрою его губы. Невесомо, без напора и не пытаясь протолкнуть язык. Может, не проснётся, пока я, прижавшись к нему, пробую по новой это всё. Пробую и его, и возникающие ощущения. Пробую, вылавливая в себе отголоски обиды и потухшей уже, запальчивой злобы. Пробую и, несмотря на то что вовсе не собирался будить его или палиться, вдруг кусаю, подавшись импульсу. Сжимаю зубами нижнюю губу и медленно оттягиваю, чтобы уже внутри своего рта провести по ней языком. Поддаётся, выдыхает что-то, и от желания попробовать и смыться не остаётся и следа. От желания попробовать и притвориться, что ничего не было. Отстраняюсь только для того, чтобы закатиться под одеяло, на котором лежал всё это время. Отстраняюсь и, стащив футболку через голову, прижимаюсь к нему грудью, вклинивая колено между его ног. Одну руку под голову, вторая, как и положено, обвивается вокруг шеи. Горячий по сравнению со мной. Отогревшийся. Горячий и абсолютно безучастный, совсем как я раньше. Совсем как я, которого всегда тискали и обнимали. Целовали, лапали, ерошили волосы и всячески пытались расшевелить. На что он вообще запал и почему так долго продержался? Надо будет выяснить это. Попозже. Надо будет выяснить это когда-нибудь, если представится возможность. А пока с головой ныряю в это живое тепло и не знаю, как оказаться ещё ближе. Жалею, что нет третьей руки, которой можно было бы обхватить ещё и за пояс. Не торопясь целую в щёку, после — в нос. После касаюсь губами ресниц и, ощутив, как ускорился чужой пульс, губ. Иначе уже. Лениво, но настойчивости не занимать. Лениво, не торопясь, раздвигая языком расслабленные, чуть покрасневшие губы, с удивлением осознавая, насколько мне нравится эта игра. Насколько мне нравится думать о том, что будет, когда он проснётся. Когда откроет глаза наконец и поймёт, что это вовсе не кот расчувствовался на старости лет. Расслабляет челюсть, легко поддаётся и позволяет хозяйничать внутри своего рта. Легко поддаётся, мычит что-то сквозь сон и пытается не то сказать что-то, не то ответить на поцелуй. Расслабленно вытянутая рука, что оказалась под моей шеей, сгибается в локте. Касается пальцами моей головы, бормочет что-то, всё ещё не распахнув глаза, и второй ладонью проходится по моему боку. Небрежно закидывает её сверху, и в его бормотании я отчётливо слышу своё имя. Наверное, и правда можно попробовать, а если не выйдет, то завести ещё пару псин и послать на хуй весь окружающий социум. Наверное, и правда… Напираю куда активнее, заканчивая передышку, коленом упираюсь в его пах, гну спину, чтобы грудью к груди ближе, стискиваю оказавшуюся в пальцах прядку и больно тяну за неё. Кусаю, постепенно сжимая зубы, и, добившись тихого удивлённого стона и распахнувшегося в немом протесте рта, рывком перекатываю его на спину. Распахивает глаза почти сразу же после того, как наваливаюсь сверху, и, ничего не понимающий, глядит так, будто впервые в жизни увидел. Недолго совсем, потому как мне сейчас не до разговоров. Съедаю его сдавленное «Что?..» и, рухнув сверху, перетаскиваю взметнувшуюся ладонь на свою задницу и сжимаю пальцами поверх его. О да. Мне нравится эта игра. Растерянный, ничего не понимающий и даже не пытающийся спихнуть меня. Растерянный, почти плавящийся и нашедший в себе достаточно сил для того, чтобы скинуть меня и навалиться сверху лишь спустя вечность. Тяжело дышит, перехватывает тянущиеся к нему руки и набрасывается было сам, а после того, как сталкиваемся зубами, вдруг вздрагивает и, выпрямившись как пружина, садится. Трёт ладонью глаза, щиплет себя за руку, таращится на меня во все глаза, и я, смиренно заложив руки за голову, жду. Жду и даже мысленно считаю. Итак: три, два, один… — Какого хуя? Расслабленно пожимаю плечами и перевожу взгляд на потолок. — Это ты мне скажи. Притащился ко мне посреди ночи почти голый и босой, а я теперь «какого хуя»? Оглядывает себя и выдерживает поистине мхатовскую немую паузу. Выглядит растерянным настолько, что хочется пожалеть. Что вообще много всего сделать хочется. Вот что, оказывается, с людьми творит великодушие. Необъяснимо легко становится, и больше ничего не сдавливает внутри груди. Необъяснимо легко и просто, и даже знание того, что он бегал к кому-то за очередной порцией нежности, не давит. Теперь нет. И кстати… Забираюсь ладонью под подушку и нашариваю там его вытащенный из куртки телефон. Протягиваю ему и прошу: — Разблокируй. Пялится на меня в недоумении, но всё-таки подносит указательный палец к датчику. Экран оживает с секундной заминкой. — Спасибо. Первым делом смотрю, приконнектился ли к вай-фаю, и, удовлетворённо кивнув, беззастенчиво лезу во все его сообщения. Начинаю с синей соцсети и пролистываю переписки, наскоро просматривая самые подозрительные. — Что ты делаешь? — Недоумения в голосе столько, что излишки сдавать можно. — Антон? Кривлюсь, чтобы поддразнить, и, не найдя в «ВКонтакте» ничего подозрительного, перебираюсь в «Вотсапп». — Слишком много букв. Давай как-нибудь покороче. — Так что ты делаешь? — А на что это похоже? Читаю твои сообщения. И кажется, даже нахожу то, что искал. Некий Алексей интересуется, когда они смогут встретиться и почему Марат так резко пропал. Ага. Последнее отвеченное аж месяц назад, а за последние две недели и вовсе непрочитанные все. Одно из них, кстати, про куртку. Ну что… Контакта с таким именем в этом телефоне больше не существует. Нахожу ещё одно сомнительное послание в эсэмэс и его хозяина сношу тоже. Там номер оказывается неподписанным и вопрошает всего лишь о дежурной чашке кофе. С бабушкой своей попей, родной. Телефонная книга… — Кто такой «Ивлев А. И.»? — Мой начальник. — А «Миха двадцать один»? — Гляжу на него, онемевшего от такой наглости, и, приподняв брови, постукиваю пальцем по корпусу телефона. — Ну? Я жду? — Парень из соседнего отдела. — Рабочие вопросы или?.. — Послушай… — Подаётся вперёд и опирается на мою согнутую в колене ногу, и одеяло, что лишь каким-то чудом всё ещё держится на уровне его пояса, вот-вот соскользнёт. — Я ни черта не понимаю. Совсем. Выдыхаю, словно надеясь на то, что пауза в две секунды мне как-то поможет собраться с мыслями, и, приподнявшись на локтях и внимательно глядя на него, начинаю: — Ты ночью приехал. Вернее, я думаю, что приехал, потому что босиком через весь город в начале мая — это просто вау и почётная медаль за достижения в области долбоебизма. Понятия не имею, под чем ты был или сколько выжрал, но итог вот: мы оказались в одной постели. Ты рад, сладкий? — Ты так издеваешься надо мной? — Нет. — Послушай, Тох… Сажусь и, протянув руки, кончиками пальцев мажу по его плечам. Пытаюсь зацепиться, чтобы уложить назад и прервать этот поток никому не нужных путанных излияний. — Просто заткнись и иди сюда. — Тош… — Как от зубной боли кривится и всем своим видом показывает, насколько его скребёт всё это. — Не смешно. Выдыхаю и, набравшись терпения, сам укладываю его назад. Не сопротивляется, но тут же отползает к стене и прижимается к ней лопатками, стараясь занять как можно меньше места. Я же укладываюсь напротив и подкладываю ладони под щёку. Какое-то время просто смотрю на него, а поняв, что всё одно начинать мне, пытаюсь нашарить в удивительно пустой голове пару нужных слов: — Я хочу ещё раз. Глаза Марата становятся почти круглыми и натурально лезут на лоб. Он, кажется, даже не верит, что не спит, и потому украдкой щиплет себя за руку ещё раз. И вряд ли ему всё ещё важно, как он здесь оказался. — Но на моих условиях. — Мне стоит куда-нибудь записать или свод несложный? — шутит осторожно, а сам даже коснуться боится. Внимательно следит за тем, чтобы расстояние между нами не сокращалось, и это ещё один повод для какого-то ненормального умиления. — Никакой помощи заблудшим в сопромате. Никаких переработок. Я хочу знать о каждом твоём шаге. Хмурит брови, переваривая, и после кивает, не спрашивая даже, шучу я насчёт последнего или нет. Не спрашивая, а я не собираюсь уточнять, что это всё от напавшей трясучки и я не думал, что меня так понесёт. — И жить будем здесь. Договорись как-нибудь со своим кошаком, чтобы он не ссал на мои вещи. — А также не обижал моего пса и не нервировал нового призрачного соседа, ага. — Не то я верну тебе его глубоко спокойным и неподвижным после исцеляющего сеанса у ближайшего таксидермиста. — Ты сейчас шутишь так или мне стоит начать беспокоиться и подыскать хорошего психиатра? Игнорирую выпад, который на укол смахивает больше, и, вспомнив, добавляю: — И щётку мою привезти не забудь. Собирается добавить ещё что-то, но тут оживает его телефон. На дисплее высвечивается ряд незнакомых цифр, а учитывая, что едва перевалило за девять утра… Успеваю схватить первым и принять вызов до того, как у меня отнимут телефон. Выкручиваюсь к Марату спиной и жмусь к груди голыми лопатками. Работает безотказно, и рука, дёрнувшаяся для того, чтобы обезвредить меня, опускается, сдавшись, поперёк моего пояса. — Алло? На той стороне провода озадаченно молчат и настороженно просят передать трубку Марату. — Он ещё спит. Тишина в ответ, а на меня вдруг снисходит озарение: — Слушай, это твоя куртка? Зелёная такая? Сдавленное «ну да» и мой удовлетворённый кивок, во время которого я совершенно случайно врезаюсь затылком в чужой нос. — Забери, а? Или я её сожгу. Тут же скидывает, а я лишь жму плечами. Я лишь жму плечами, а Марат с виноватым вздохом утыкается лицом в мои волосы. Карниз, на котором болтаются шторы, ехидно скрипит. О да, тебе тут понравится. Есть вещи более интересные, чем интернет.