Stigmatophilia

      – Будешь смеяться — прибью, – Чуя вряд ли понимал, почему насмешка в чужих глазах выглядела настолько раздражающей. Удержаться от комментария было не просто сложно, а фактически невозможно.       Но Осаму относился к происходящему довольно серьезно. И просто молчал. Он только наклонил голову к левому плечу, напоминая в этот момент естествоиспытателя, который наблюдает за интересным для него явлением.       Накахара не знал, оправдается его теория или нет. Любопытство пересиливало смущение и чужую гордость. Может быть Дазаю нравилось поддаваться: в словесных баталиях, в темных коридорах, когда никто их не видел, и теперь вот сейчас, когда Чуя стянул с бывшего напарника рубашку и наконец-то пристально рассматривал оставшиеся на его теле бинты, с твердым намерением их снять.       – Ну точно как мумия.       Дазай в этот момент фыркнул:       – Буду считать это за комплимент.       И снова тишина. Накахара начал с руки. Как он и предполагал, та оказалась с характерными следами на запястье – зная Осаму столько лет, можно было предполагать, что попытки суицида предпринимались даже такими банальными способами.       Эти тонкие шрамы не вызывали нужный отклик, но Чуя все равно притянул запястье Дазая к губам, осторожно проводя кончиком языка по светлым полосам. Можно было сосчитать попытки, можно было...       Детектив усмехнулся. Наверняка теперь ему нравилось происходящее. Тем более Накахара уже нетерпеливо потянулся к бинтам на его шее, осторожно убирая и их. Открывшиеся следы от веревки вызывали больший интерес, как и легкую волну возбуждения.       Впервые он заметил их, когда прижимал наглого детектива к стене. Секс в вертикальном положении в любом случае фееричен, если забывать про разницу в росте: заставляя Дазая прогнуться в спине, становится почти удобно. Но в тот день, ероша ладонью чужой загривок, Чуя слегка отодвинул бинты, рассматривая обратную часть шеи. И тогда он снова почувствовал...       Хотелось тактильно подтвердить увиденное, потому Накахара даже стянул с рук перчатки, убирая их прочь к бинтам на тумбочке. После этого он завороженно потянул руки к Дазаю, коснулся подушечками пальцев его шрамов. Кожа в этих местах казалась отчего-то прохладнее, будто от нее действительно веяло замогильным холодом. Чуя вдруг рассердился, прекрасно зная причины этих следов, и сжал пальцами чужую шею – Дазай несколько секунд не дышал, спокойно встречая искрящийся безумием взгляд голубых глаз.       Сократив и без того небольшое расстояние между ними, Накахара осторожно коснулся неподвижных губ своего врага своими. Он ослабил хватку, ощущая, как жадно детектив сделал вдох, прежде чем мстительно укусить его нижнюю губу, оттягивая и вынуждая ответить на поцелуй. Накахара послушно приоткрыл рот.       Какой бы заторможенной ледышкой на первый взгляд Дазай не казался, Чуя знал, что его импульсивности всегда хватит на них обоих. И действительно, словно заражаясь чужим настроением, Осаму потянулся к рубашке, а затем и брюкам любовника и, все еще не отрываясь от его губ, начал раздевать, чтобы быть на равных.       Чуя знал, когда впервые почувствовал это. Пару лет назад он прибыл в бордель к Коё, чтобы передать бумаги от Мори. Тогда-то от скуки начал рассматривать девушек. Взгляд вдруг остановился на чужом бедре с татуировкой, на которой был изображен огромный цветной дракон, морда которого пряталась в недрах распахнутого халата.       Накахара не помнил, передал ли он лично бумаги или небрежно бросил их одной из девушек. Его не интересовало ничего, кроме этой татуировки. К счастью, девушка попалась понятливой. Из-за огромных каблуков она была выше Чуи почти на голову, но тогда гротескность их внезапного ухода для уединения его мало волновала (Накахара всегда любил тех, кто выше – еще одна причина зарождения интереса к Дазаю).       Пьянящее ощущение обладания и чувственные стоны заводили не так, как осторожные прикосновения к татуировке. Кожа на этом месте была особенно приятной из-за впрыснутой под нее краски. Возможно эта внезапная увлеченность стала отправной точкой для Накахары в признании хотя бы самому себе: «Со мной что-то не так...»       – Чуя, – ладонь коснулась его щеки, вырывая из плена воспоминаний. – Ты не закончил.       Накахара посмотрел в темные глаза, прежде чем перевести взгляд на оставшиеся бинты, скрывающие от него торс. Пусть некоторые ранения должны были быть знакомы Чуе еще с тех времен, когда Двойной черный держал в страхе Иокогаму, вся картина оставалась для него загадкой.       Шрамы от пулевых ранений, порезы (оставленные хирургически или самим Дазаем по его природной дурости) и свежий шов на левом плече из-за недавней стычки с Гильдией. Чуя забыл как дышать, а сердце в груди билось так громко, словно грозилось вот-вот проломить клетку ребер.       Чуя боялся, что о его странной страсти узнает кто-то еще. Ему безумно нравились татуировки и шрамы на чужих телах. Эти следы показывали, что человек проживает самую настоящую жизнь: реализует свои фантазии на коже или же получает жестокие удары судьбы.

      Все это время Дазай прятал от него совершенство.

      Прежде Чуя не верил, что детектива вообще можно чем-то смутить. Переведя взгляд от шрамов выше, он увидел легкий румянец на чужих щеках. Представ перед любовником в первозданной наготе, Осаму словно позволил ему наконец-то стать ближе. Пусть уже несколько лет они и были по разную сторону баррикад, эта открытость стала признанием: Накахара понял, что ему наконец-то доверяли.       Даже слова теперь стали лишними.       Чуе безумно хотелось потрогать каждую отметину, потому он снова коротким целомудренным поцелуем коснулся чужих губ, возвращаясь к тому, на чем прервался – поглаживая бедра любовника, Накахара припал губами к шраму на шее, покрывая его поцелуями и легко покусывая кожу, стремясь оставить новые метки рядом со следами от своих пальцев. Постепенно спускаясь к соскам и на пробу вбирая один в рот, он заворожено слушал шумное дыхание Дазая и его первый сдавленный стон. Словно в отместку Осаму потянулся к чужим волосам, привычно зарываясь тонкими пальцами в мягкий рыжий плен, не давая ему возможности отстраниться – хотя оба не сделали бы этого даже под страхом смерти. Чуя лишь улыбнулся, укладывая любовника на лопатки, так знакомо нависая сверху и вынуждая раздвинуть ноги.       В какой-то момент ладонь Накахары от бедра двинулась к паху и коснулась чужого члена, сделав несколько поступательных движений вверх-вниз, вызывая дрожь и тихое чертыхание сквозь зубы (Осаму знал, как его бывший напарник обожает слушать ругательства из его уст, потому предпочитал сдерживаться). Заранее приготовленный тюбик рядом с подушкой красноречиво подсказывал, что нужно делать дальше, но Чуя вновь увлекся шеей своего любовника, оставляя на ней новые метки. А еще ему невероятно нравилось чувствовать, как движется кадык от судорожного сглатывания, как зарождается сдавленный стон на выдохе.       Дазай ощутил липкое прикосновение на своем плече как раз возле свежего шрама. Скользкие от смазки подушечки пальцев мягко погладили кожу, заставляя Осаму дернуться и почти зашипеть от пронзительной боли. Словно извиняясь за это прикосновение, Чуя убрал руку вниз, поцеловал больше всего будоражащие его следы на шее (неясно, что больше привлекало его в этот момент – старые следы от веревки или новые метки от собственных стараний), тем временем настойчиво растягивая любовника одним пальцем, а вскоре уже несколькими.       Было сложно долго сдерживать себя. Убрав пальцы и пристроив головку к тугому кольцу мышц, Чуя решительно двинул бедрами вперёд. Удовольствие, которое он испытал в этот момент, было сложно сравнить с чем-то другим и, поддавшись страсти, он жадно двигался, с пошлыми шлепками встречая пахом раз за разом чужие ягодицы. Пусть Накахара каждый раз и обещал себе быть нежнее и сдержаннее, сейчас он прекрасно понимал, что обоим это совершенно не нужно.       К тому же Осаму уже привычно расслабился, цепляясь ладонями за простыни, а потом за чужие плечи. Он шумно дышал сквозь сжатые зубы, сдерживая предательские стоны.       В этот момент Накахара думал только о шатене в своих объятьях, наслаждаясь узостью и жаром его тела, что-то успокаивающе проговаривая ему, уткнувшись лицом в раненное плечо. Жадность, с которой Дазай обвил его как спрут, с силой сжимая бока своими бедрами, вызвала ещё большее моральное удовлетворение.       Быстрый темп, редкие, но чертовски горячие стоны едва оставляли силы долго сдерживать себя. Чуя зарычал, кончая и жадно вжимаясь в тело Дазая. Осаму в этот момент и сам достиг разрядки, пачкая собственную ладонь и чужой живот. Он тяжело дышал, словно пережил погоню, а не был все это время придавлен к мягкой кровати.       Смутившись собственного порыва, Чуя мягко поцеловал любовника куда-то в висок, чувствуя прилив нежности, совершенно несвойственной ему прежде.       Осаму осторожно убрал рыжую прядь за ухо Накахары, даже в лежачем положении опять наклонил голову на бок.       – И как?       Чуя задумчиво перевел взгляд на шею Осаму, а потом посмотрел в его глаза. Теплый карий цвет обволакивал, казался еще пронзительнее в последних лучах уходящего солнца.       – Мне нравятся твои шрамы. Но даже без них ты прекрасен.       После комплемента детектив только хмыкнул и, пихнув Накахару в плечо, устроился на своей половине кровати.       Чуя теперь точно знал, что шрамы Дазая были всего лишь очередной снежинкой в той лавине противоречивых эмоций, которые он все это время испытывал к нему.