Винил

I don't know why nobody told you How to unfold your love I don't know how someone controlled you They bought and sold you

 — Док, с вами всё в порядке? — в упор спросил Никола.  — Всё просто замечательно, — заверил его Робер, гася окурок о краешек стеклянной пепельницы. — А что?  — Ничего особенного, но вы иногда… отключаетесь. Младший медицинский сотрудник ветклиники на Сен-Оноре, обещающий в скором времени стать старшим, не отличался особым чувством такта, и только Робер Эпинэ заслужил от него немалую долю уважения и неизменную приставку «док», даже если они не находились на работе. За что — Робер не понимал, но это было то приятно, то на руку, тем более, Никола никогда в душу не лез. Ни до его спонтанного отъезда, ни после такого же внезапного возвращения. «Вы иногда отключаетесь» — какая же прелестная формулировка! Только Карвалю могло прийти в голову таким образом аккуратно намекнуть господину доктору, что у господина доктора, просим прощения, крыша едет. Или уже съехала, кто её знает, эту крышу!  — Не обращайте внимания, Никола, — Робер постарался быть убедительным. — Вот если я начну кому-нибудь мешать, тогда конечно…  — Вы не можете никому здесь мешать, — тут же взъерошился Карваль, будто оскорбили лично его. — И на вашей работе ничто не сказывается, я просто счёл своим долгом уточнить. Беспокоишься ты, парень, только сказать прямо стесняешься. Никола умилял, радовал и вообще был надёжным сотрудником и человеком, так что Эпинэ не стал продолжать дискуссию, молча позволив ему беспокоиться под прикрытием. Он и так, оказывается, поставил на уши больше людей, чем ожидал. Покупая билет на поезд в один конец без объявления войны, Робер рассчитывал, что волноваться будет только Матильда, да и то без последствий. Вернувшись, он обнаружил, что невольно устроил какой-то хаос. Бабушка лучшего друга в самом деле задала ему такую трёпку, что даже отговорка про отпуск не спасла. Сам лучший друг успел за неделю с лишним обвинить себя во всех смертных грехах, и, едва войдя на порог своей брошенной квартиры, Робер сразу же врезался в Альдо, который раскаялся во всём, что свершил и чего не совершал. Это было неожиданно и приятно, а ещё показывало, что без него все действительно с ума посходили — Альдо, конечно, умел признавать, что он баран, но обычно это происходило с лёгкой руки Робера. Хорошо хоть, до семьи весточка не дошла — не пришлось объясняться ни с матерью, ни с братьями, хотя Эпинэ уже был готов ко всему. Мэллит беспокоилась тоже, но об этом односложно сообщил Альдо, где-то после третьего бокала «за возвращение» и сразу перескочив на другую тему. В сердце кольнуло, но несильно. Значит, вот как проходит любовь?.. Ну и, конечно, работа. Робер не считал себя выдающимся ветеринаром, просто любил то, что делал — только и всего. Однако за неделю его отсутствия главврача буквально завалили сообщениями, недвусмысленно намекавшими на то, что клиентура жаждет доктора Эпинэ, не надо нам другого доктора. Можно подумать, он тут один на все пять этажей! Карваль рассудок сохранил, иначе бы он не был Карвалем, но зато теперь проявлял маниакальную настойчивость, приглядывая за кумиром. Всех перечислили? Никого не забыли? Вроде нет. Вздохнув, Робер потянулся за второй сигаретой, потом передумал и откинулся на спинку стула, наблюдая, как Никола штудирует карту здоровья чьего-то сиамского кота.  — Не забудь, что завтра вечером должна подойти Фукиано со своей собакой, — рассеянно потирая плечо, напомнил Робер.  — Я ничего не забываю, док, — набычился Карваль. — И вообще, не перенапрягайтесь, я сам всё сделаю.  — Это к чему было? — не понял Эпинэ.  — У вас плечо болит. Я же вижу.  — Не болит у меня ничего… То есть болит, но не у меня, или не совсем у меня. Как это по-человечески сказать? Да никак. Чтобы никого здесь не нервировать, Робер сунул руки в карманы и проглотил все просящиеся на язык ругательства. Это Рокэ может забыть, что ему на днях руку продырявили, и работать себе дальше — Робер-то не железный! Интересно, если он тут на рельсы свалится, Алва вообще заметит?  — …как сейчас, например.  — Что? Извини, я…  — Я об этом и говорил, — ничуть не обиделся Никола. — Вам надо ещё отдохнуть, этого отпуска не хватило явно. Если хотите, я скажу главврачу.  — Не надо за меня решать, — возмутился Робер. — Всё нормально, тем более, я и так сегодня ухожу после обеда. Обязательно верни карту на место, а то потом не отыщем…  — Будет сделано. — Видать, так сильно обрадовался, что «док» пойдёт отсыпаться, что даже проигнорировал дурацкую очевидную просьбу. На Карваля можно оставить не только клинику, но и весь город, и вообще по нему повышение плачет! Вот о ком надо говорить с главврачом, а не о его головных тараканах. Эпинэ ушёл из клиники, только убедившись, что от него сегодня ничего больше не требуется и все страждущие утешены, а болезные — вылечены. Хотелось проверить и в четвёртый раз — вдруг что-то упустили, но Робер, скрепя сердце, доверил это Никола и отправился домой. Домой… В пустую квартиру, где цветы без воды сдохли. Может, зверюгу какую завести, раз он вернулся? Полупустой дряхлый трамвайчик, романтично трясущийся по своему неизменному маршруту, склонял то ли ко сну, то ли к размышлениям. Не опять, а снова Робер мысленно вернулся на кладбище. Пожалуй, это был первый раз, когда его обрадовал вид чужого надгробия — потому что под землёй покоился не кто иной, как Август Штанцлер, погибший при престранных обстоятельствах. Тогда же Эпинэ уяснил, что это светопреставление было нужно для конкретной цели — чтобы он перестал носиться сломя голову по незнакомому городу, ведь всё уже кончилось и даже хорошо. Других участников концерта здесь не осталось: Фердинанд получил свои сапфиры и с довольной клиентской физиономией уехал восвояси, Дорак тоже смотал удочки, следовательно, Рокэ испарился вместе с ним. Это как остаться у разбитого корыта, только у разбитой бутылки. Робер не то чтобы сильно обиделся, но бутылку расколотил. Так… на удачу. После пересечения в реальном мире, хоть и без прямой встречи, они могли видеться и разговаривать во снах, но от каких обстоятельств зависел сон, вычислить пока не удалось. В первый раз Робер был слишком ошарашен происходящим и поэтому смиренно выслушал краткое содержание операции с похищенными камнями, которое Рокэ ухитрился превратить в увлекательную приключенческую комедию от первого лица. Во второй — очухался и высказал всё, что думает, причём основной претензией было «какого чёрта» и «за что». Соулмейт в долгу не остался, и так Эпинэ выяснил, что он сам хорош, не мог приехать пораньше, раз уж существует, не додумался поподробнее расспросить полицию, постеснялся вытряхнуть правду из Левия и вообще похож на Джорджа Харрисона. Почему Алва прицепился к гитаристу The Beatles, знал только Алва, но теперь, глядя в зеркало, Робер и сам не мог отделаться от этой ассоциации. Наверное, у нормальных соулмейтов всё происходит немного не так. Зато Рокэ уговорил его вернуться домой. Ну, как — уговорил, железно постановил, а спорить с человеком, чьё владение огнестрельным оружием не вызывало никаких сомнений, было бы верхом глупости. Так всё и произошло, а что делать дальше — непонятно.  — Жить, — пробормотал Эпинэ, бездумно разглядывая тянущиеся вдоль дороги лавки и ларьки. Жить — это главное, и это единственное, что им осталось.

***

 — Я не понимаю, как это работает, — пожаловался Робер, с озлоблением глядя на кипу бумаг, лежащую на столе. Это всё — статьи на тему родственных душ, который он еле-еле откопал. Как они попали в сон, непонятно, но понятное тут можно было пересчитать по пальцам. — Значимое событие в жизни? Чётные дни недели? Фаза Луны?  — Совместимость по знакам зодиака не забудь, — посоветовал Рокэ. — И погадать на чьих-нибудь костях. Робер подавил желание кинуть ему что-нибудь в голову. Во-первых, Алва был прав в том, что все эти теории — бред сивой кобылы, и ничего полезного вычитать не получится. Во-вторых, кидать было нечего, ибо по прихоти судьбы они сталкивались в кафе за столиком, но дальше кафе и столика в этом постоянном сновидении ничего не существовало. В-третьих, соулмейт выглядел просто уставшим, а кидаться в уставших людей — преступление, даже если сам такой.  — А может, и на костях, — вздохнул Эпинэ. — Что за бред…  — Сам же сказал — сивой кобылы.  — Вслух не говорил.  — И что с того? — улыбнулся Рокэ.  — Ладно, — Робер, конечно, знал, что он улыбается, но видеть было странно — они чаще чувствовали друг друга, чем видели, всё совсем не так… — Ты не мог бы в следующий раз работать осторожнее? Мне боль в руке не сильно мешает, но внимание привлекает — жуть…  — Ты её чувствуешь? Удивительный механизм…  — Ещё бы нет!  — В этот раз всё очень скучно, — будничным тоном поделился Алва, складывая журавлика из ненужной статьи. — Один идиот потребовал следить за другим, выгораживая третьего. Иногда забавно смотреть, за что люди платят деньги, если этой ерундой приходится заниматься не тебе. Хуже этого только проверка супружеской верности.  — Вы и этим занимаетесь?!  — Я уж точно нет… К Дораку обращаются в основном насчёт долгов, кредиторов и прочих финансовых страстей. А так романтика детективных агентств, конечно, сильно преувеличена. Собственно, дальше будничных разговоров о работе речь и не заходила. Робер успел ещё до этого калейдоскопа событий порасспрашивать знакомых о соулмейтах и понял, что не везёт ему по жизни ещё как. Одновременно лучшее и худшее в снах-замещениях — это их достоверность. Как бы твоя родственная душа ни пыталась что-то скрыть, это невозможно, если ты так или иначе оказываешься на её месте. Рокэ ничего не скрывал, он просто не говорил, и этот диссонанс замораживал все попытки сдвинуть с мёртвой точки хотя бы разговор. Робер знал, что он чувствует, но добиться от Алвы хоть какого-то проявления этих эмоций было гораздо труднее. Самое сложное и обидное — соулмейт скрытничал не специально, он просто был таким, и это Робер тоже знал. Откуда-то. Оттуда же, откуда знал всё остальное. Зато самого себя Эпинэ не узнавал. Он как-то за собой не замечал чрезмерной болтливости, но иногда словно разносило. Внезапно выяснилось, что в его жизни существует масса вещей, о которых никому не расскажешь — ни друзьям, ни родственникам, ни коллегам, ни уж тем более клиентам. Ещё более неожиданным стало открытие, что Рокэ готов его слушать. Во всяком случае, когда Робера прорвало говорить о Мэллит — от начала и до конца, — его не перебили ни разу. В какой-то момент зародилось сумасбродное подозрение, что Алва как-то контролирует эти сны, потому что они обрываются примерно в тот момент, когда Робер наконец решается спросить что-то в лоб. Как сегодня, например.  — А что насчёт… — Эпинэ открыл глаза и увидел лунные блики на стене. — Чёрт возьми, опять. Не опять, а снова, но пора бы уже привыкнуть. Проклятье, да почему он всё время теряется, когда им выдаётся шанс поговорить?! Да, Рокэ не из тех людей, с которыми легко, это было понятно с самого начала, но они буквально вторгаются в сознание друг друга и знают и чувствуют всё. Так и Робер знал, что имеет дело в первую очередь с человеком, таким же человеком, который реагирует, воспринимает и чувствует, просто не в его привычках это показывать — и признавать, даже внутри себя. Казалось бы, ничего парадоксальнее уже не будет, но Эпинэ в какой-то момент осознал, что его уже ничто не смущает, не удивляет и не отталкивает. Что-то щёлкнуло, заработало, приоткрыло кусочек души. Простое и ясное, как божий день, осознание — ему уютно со своим соулмейтом, как бы сухо или язвительно тот иногда ни отвечал. Всё правильно — так и должно быть. А ещё это должно быть взаимно, но Робер сломал голову, пытаясь понять, как ЕГО общество может быть кому-то комфортно.  — Я тебе сочувствую, честно, — пробормотал Робер, отворачиваясь от стены и утыкаясь щекой в подушку. — Наверное, скука смертная…  — Бывает хуже, — снисходительно и насмешливо ответили ему. В комнате, конечно же, было пусто — в комнате, но не в голове.

***

Робер задумчиво глядел на граммофон; оказавшаяся большой, если не сказать — здоровой, штука смотрела в ответ. В последний раз он видел это устройство так близко в кабинете Левия, да и то чужими глазами. В музыкальный магазин на соседней от работы улице Эпинэ завернул случайно, хотя верить в случайности уже пора завязывать, и теперь размышлял, какого ж таки чёрта ему здесь понадобилось. Звякнул колокольчик — хозяин, жизнерадостно подкручивая усы, провожал покупателей. Какие-то постоянные посетители, кто их разберёт. Можно было и мимо пройти, ему здесь ничего не нужно, но взгляд Робера совершенно случайно упал на выстроенные в ряд коробки с грампластинками, видневшиеся сквозь витрину, и он не устоял.  — Увлекаетесь винилом, месье? — участливо спросил продавец, оказавшись где-то слева и снизу. Невысокий, а шустрый.  — Да… То есть, нет, знаете, — соврал, а потом передумал Робер, — у бабушки моего друга остался старый патефон. Еле-еле работает, но иногда удаётся что-то послушать.  — Некоторые люди не любят, когда техника ломается, но настоящий меломан всегда найдёт в этом изюминку, — поднял палец продавец. — Знаете, треск такой… не от которого зубы сводит, но приятный, придаёт мелодии некоторый шарм… О! Раз вы разбираетесь, не глянете ли, будьте так добры, мой механизм? Он как раз скрипит, прямо как тёща разозлённая… У Робера не было желания слушать разозлённую тёщу, он ничего в этом не понимал и вообще при слове «механизм» вспомнил слова Рокэ о боли соулмейтов, а не какие-то там машины. К сожалению, отказаться не вышло, и Эпинэ не без опаски проследовал за продавцом за кассу. Там действительно расположился патефон, на внешний вид и, может быть, на звучание Робер признал бы его и без Матильды, но вот что дальше делать — непонятно.  — Вот, — и продавец, пребывая в полной уверенности, что ему сейчас всё починят, благолепно наклонил голову и сделал шаг назад. Что — вот? Вот так влип. Хоть бы ничего не взорвалось. Робер подавил обречённый вздох и подошёл поближе: всё очень просто, вот тебе ручечка, вот тебе коробочка, удачи. Склонившись над ещё тёплой пластинкой, которая недавно звучала, он услышал свой голос будто со стороны:  — Как часто пользуешься, говоришь?  — Несколько лет, месье, — ему показалось, или голос хозяина зазвучал как-то… более уважительно?  — Неплохо. Здесь игла износилась, — пробормотал Робер, аккуратно снимая пластинку обеими руками. — Оттого и звук искажается…  — Как же так?  — Да вот так. Видно, что с механизмом обращаются бережно, но это, увы и ах, ещё никого ни от чего не спасало, — снисходительно пояснил Эпинэ. — Игла сапфировая?  — Уж не стальная!  — Какая прелесть… Всё равно замени на досуге. Звучание звучанием, но скрежет рано или поздно надоест, а хороший патефон зачем портить?  — Незачем, — энергично закивал хозяин. — Я ж того, убедиться хотел… А то мало ли! Сейчас таких устройств понапридумывали, вдруг уж и иглу вечную изобрели… Такую, непробиваемую.  — Вечная игла — звучит замечательно, но вряд ли мы такое застанем, — оставив в покое механизм и вернувшись к полкам, Робер вздрогнул и задумался, а какого чёрта это сейчас было. То, что проблема оказалась ерундовой, он понял, но как он это понял… — Простите, у вас тут не Харрисон?  — Харрисон, — подтвердил продавец. — Да вы посмотрите, я со скидочкой ж всё продам… Виниловые пластинки в тонких квадратных коробочках выглядели так заманчиво, а уж как они должны были звучать! Руководствуясь чем угодно, кроме здравого смысла, Робер Эпинэ купил дюжину пластинок и вышел на улицу с большим пакетом. Вечерний ветер подействовал отрезвляюще, например, этим ветром навеяло мысль, на чём он вообще собирается это слушать. Хорошо хоть, подбирал, ориентируясь на агрегат, виденный и слышанный у Матильды, а то было бы совсем безнадёжно. Не особо жалея о покупке, Робер обернулся на магазин: в витрине отражались мягко-оранжевые вечерние фонари, движущиеся тени ленивых пешеходов, плетёные кресла из кафе напротив и Рокэ, с довольной ухмылкой глядевший на пакет с дисками в его руках. То есть, своих. То есть, Робера. Проклятье! Это сон, глюк или неправильное отражение? На всякий случай Эпинэ сделал шаг влево: соулмейт не шевельнулся, но ни в магазине, ни в радиусе двух-трёх шагов рядом никого не было. Прекрасно — снова ничего не понятно… Видимо, догадавшись о его страданиях, Рокэ беззвучно рассмеялся, подмигнул и сделал шаг вперёд — наружу! Робер по инерции подался навстречу, но ничего не произошло — он только подошёл вплотную к стеклу, в котором отражалось собственное лицо. Секунда, две, три, ничего. Изнутри радостно помахал ладошкой хозяин, решивший, что с ним так прощаются.  — Да ну тебя, — процедил сквозь зубы Эпинэ, понимая, что не злится совершенно. Пакет с дисками казался по-настоящему тёплым, так и хотелось нести его, прижав к груди. Все эти старые и не очень пластинки, скрипящие граммофоны, патефоны, сменные иглы и рвущиеся пружины, эта музыка, проникающая куда-то в сердце и глубже — всё напоминало об осени, но не о той убийственно-дождливой и бесконечно грустной, к какой он привык, а о другой — за столиком на двоих, хорошим свежесваренным кофе и разговорами ни о чём. К осени, которой не было.

***

 — I don’t know why nobody told you how to unfold your love…  — Док, — Никола вежливо кашлянул в кулак, видать, давно ждёт. Робер обернулся — так и есть, стоит на пороге кабинета, ожидает, так сказать. — Вы заняты?  — Нет, бездельничаю, — улыбнулся Робер. Казалось бы, чего хорошего, а улыбаться тянет. — Что-то случилось?  — Всего лишь не мог дозваться четыре с половиной минуты, — в устах другого человека это была бы ирония, Карваль лишь держал в курсе, что прошло четыре с половиной минуты и не больше. Эпинэ удержался от неуместного смешка. — Вы просили напомнить про обход.  — Да, я сам всё сделаю, а потом уйду. Точно, уйду…  — Полчаса назад вы сказали, что останетесь, даже если я буду выгонять, — напомнил Никола, чьему самообладанию можно было позавидовать. Можно подумать, Робер сам знает, куда он собрался! Да ни черта! Собрался, и всё тут. Прости, Никола, у кумира крыша едет… Таки съехала. Куда-то далеко.  — Появились дела, — максимально серьёзно ответил Робер. И его даже не стали переспрашивать. Что ж, планы на вечер — быстрый обход, одеться, покурить и наконец-то понять, куда ему надо. Впрочем, думал Робер, мимоходом утешая расстроенную владелицу захромавшего персидского кота, всё станет ясно, когда он выйдет на улицу. В последнее время странностей не происходило вообще… Пожаловаться на это тоже было некому — снов он не видел. Сначала стало страшно, потом одумался — случись какая катастрофа, было бы ощутимо, и потом… Робер уже успел понять, что при лавине работы Рокэ спит ещё меньше него самого, тем более если эта работа в прямом смысле срывает тебя с места в любой момент. Переживать было решительно некогда — в свободное от работы время Эпинэ с маниакальным упорством искал недорогой и не сильно подержанный патефон. И почти нашёл — оставалось только купить. Может, он за патефоном собрался? Тьфу ты, и спросить не у кого. Не у себя же, в самом деле. Хотелось курить под дождём, весело петь грустные песни и куда-нибудь пойти. Дождя только не было, но это мелочи! Расправившись с делами и наслушавшись комментариев от коллег, какой он сегодня жизнерадостный, Робер коллег не подвёл и жизнерадостно же вышел. Не задумываясь, зачем и почему, он просто доверился этому безумному чутью и пошёл, куда глаза глядели, а глаза глядели прямо — на мощёные улочки, сужающиеся и расширяющиеся по прихоти старого города, плетёные кресла и фонари цвета осенних листьев. Сгущающиеся сумерки плавно перетекали в вечер, на небе было уже темно, а под ним люди боролись за остатки дня и упрямо зажигали фонари и свечи. Жаль, все пластинки дома лежат, но не таскать же их с собой. Это было бы слишком. Просто внезапно захотелось ощутить тепло — то самое, которое Робер почувствовал, впервые коснувшись нежного винилового покрытия. К слову говоря, пару экземпляров он всё же прослушал, прокравшись к Матильде, пока там не было никого, кроме неё самой: бабушка друга и сама была не прочь послушать музыку, чем они и занялись, немало шокировав Альдо, когда тот вернулся. Да уж, застать лучшего друга и бабушку сидящими на полу почти в обнимку и запоем слушающими альбомы из шестидесятых… Надо отдать Альдо должное, он так удивился, что даже не пошутил. Робер шёл по знакомым улочкам среди пляшущих огоньков и без слов напевал про плачущую гитару, пока впереди не показалась площадь. Красивая, старая площадь, с фонтаном посередине и множеством лавочек вокруг. Обычно они все заняты — как и сегодня, но сегодня всё как-то не так… Эпинэ побрёл вокруг фонтана, разглядывая всю жизнь знакомые архитектурные памятники. Историю зданий из памяти давно вымыло, но это никак не мешало ими любоваться. Рокэ тоже любовался, сидя на одной из пресловутых лавочек шагах эдак в десяти. Нет, не это не сон — во сне они встречаются в каком-то несуществующем кафе, за вряд ли существующим столиком… Но и наяву быть такого не может! Или может — как единственная причина, по которой он сюда пришёл. Время остановилось, музыка заглохла, остались только огоньки да люди. Робер застыл у бортика фонтана и просто смотрел — смотрел внимательно, как в первый раз, хотя это и был первый раз; на пальто с небрежно подвязанным поясом, на тёмно-синий шарф, такого же оттенка, что и глаза. На своего соулмейта, с которым они уже месяц делят сны. Какой малый срок — и какая, собственно, разница. Кажется, Рокэ заинтересовал старый храм с северного края площади — очевидно, только с архитектурной или исторической точки зрения, и заинтересовал весьма, иначе бы он давно обернулся. Время сдвинулось с мёртвой точки, звуки вернулись, Робер сделал шаг вперёд. Всё-таки странная вещь — эти соулмейтские сны! Побывать на месте своей родственной души — опыт, бесспорно, интересный, но более глупого первого свидания придумать нельзя. Как будто видишься с другой версией себя и не знаешь, что ей сказать.  — А если бы я не пришёл? — конечно, поэтому надо брякать первое, что придёт в голову. Только присев на ту же лавку, Эпинэ заметил стоящий рядом то ли пакет, то ли маленькую коробку. — Ты мог предупредить…  — Мог, но не стал, — рассеянно откликнулся Алва и только после этого обернулся. Близко-то как… Почему замещение вошло в привычку, а расстояние, которого резко не стало — нет? — Престранное ощущение.  — Да уж, после ненормальных снов страннее не придумаешь, — пробормотал Робер. — Ты сюда по работе? — Глупые вопросы сами так и срывались с языка, но вдохновенное настроение куда-то слетело вместе с желанием громко петь. Ему просто не верилось, вот и всё.  — Нет, меня выгнали в отпуск. Именно выгнали, потому что я не успел понять, за что, — да что с этим миром творится, у него даже голос другой. Может, дело в обстановке, но Робер как-то привык, что Рокэ говорит с иронией буквально обо всём, что видит, и это же передаёт и интонация; сейчас он звучал совсем иначе, спокойно и… тепло? Потому что они впервые по-настоящему близко, или это просто акустика? Или хватит спотыкаться на каждой фразе и всё-таки спросить, что внутри? — Можно и спросить, — лениво улыбнулся Алва, давая понять, что у соулмейта всё на лице написано. — Всего лишь патефон. Недостающая деталь, которой пора встать на своё место.  — Конечно, раз уж есть пластинки — почему бы не докупить механизм…  — Признаться, я сначала купил, а потом задумался, зачем. Вышло бы куда романтичнее, если бы Дорак не заинтересовался, на кой ляд мне эта машина, — охотно поделился Рокэ. — Можешь представить выражение его лица?  — Могу, — и оно правда получилось! — Только не знаю, каким образом.  — Таким же, как всегда — необъяснимым. Кстати, передай при случае госпоже Матильде, что при всей скверности характера у неё отменный музыкальный вкус.  — Если я так и скажу, она раздобудет лишний проигрыватель, специально чтобы дать мне по голове. И будет права…  — Так и быть, обойдёмся без травм… Эту штуку необходимо проверить. Пока оно не заиграет, я отказываюсь называть его правильно, — при этих словах Роберу была вручена коробка. Не такая тяжёлая, как казалось, но и не пушинка. — Идём.  — Куда?  — К твоим пластинкам, куда ж ещё. Только, будь добр, показывай дорогу — я слишком давно не спал, чтобы ориентироваться в этой части города.  — Ещё бы, я отсюда практически не хожу, — неопределённо-приподнятое настроение вернулось, и Эпинэ с трудом удержался от того, чтобы разразиться историей пресловутого храма. Вспомнил-таки! Всё было правильно и неправильно одновременно, а главное — оно было. — Рокэ…  — Да?  — Что снится тебе?  — За исключением сдохших на балконе цветов? — уточнил Алва, и Роберу почему-то стало смешно, хотя о цветах он и правда вспоминал непростительно часто. — Это трудно объяснить словами, гораздо проще прочувствовать. В тебе много осени, хорошей музыки и любви к животным, а вообще — бросай курить…  — Как скажешь, — опешил Робер. — Но откуда столько ощущений? Я же…  — Во-первых, я перечислил всего три. Во-вторых, держи четвёртое: ты зануда, — вынес приговор Рокэ и засмеялся первым.  — Я знаю, — с достоинством ответил Эпинэ, едва не промахнувшись переулком — тьфу ты, ещё же за дорогой следить. — А сам-то, можно подумать…  — Да-да, — отмахнулся соулмейт, — можешь не перечислять, мне любят напоминать о моей невыносимости… Особенно забавно слышать это от людей, на которых аллергия даже у камней. Я почти уверен, между прочим, что сапфиры были звёздчатыми именно по этой причине. Немного помолчав, они выдали хором — «ну и угораздило же тебя со мной», после чего оставалось только смеяться или петь. Как во сне, только по-настоящему.  — Если свернуть направо, — опомнился Робер, — можно дождаться трамвая. Они здесь кое-как, но всё ж таки ходят.  — Нет, пойдём пешком. — Скосив глаза, он почему-то обратил внимание, как соулмейт потирает ладони. Ничего необычного, но что-то — как обычно, непонятное и далёкое от реальных ощущений — перемкнуло и отозвалось слабым покалыванием в собственных руках. — В чём дело? Если для тебя вдруг новость, что я мёрзну…  — Нет, просто это мило, — брякнул Робер, не успев прикусить язык — да само слетело. Но оно того стоило, потому что ему удалось сбить Рокэ с толку секунды на полторы, а это — достижение.  — И кто из нас сошёл с ума?  — Оба! Такое заявление требовало доказательств, и Эпинэ доказал. Неизвестно кому и неизвестно что, но почему-то схватить Рокэ за руку показалось вполне естественным. Судя по укоризненному вздоху, Алва так не считал.  — А тебе, значит, можно меня за руки хватать? — пошёл в атаку Робер.  — Я не хватал.  — Хватал же!  — Это когда, в городе?  — Ну да.  — По дороге на кладбище?  — Именно!  — Не знаю. Это был не я, — меланхолично сказал Рокэ, но руку убирать не стал. И пусть… привыкает, потому что кем бы мы ни были, что бы с нами ни происходило и что бы мы себе ни говорили, рядом обязательно должна быть чья-нибудь рука. Тёплая и живая, а не эфемерная, приходящая лишь во снах. Пожалуй… так и должно было быть, только жизнь не всегда течёт в том направлении, в каком хочется именно тебе. Иногда кажется, что за серыми беспросветными буднями уже никогда ничего не будет, но искать нужно не снаружи, а внутри. Слушать песни, ходить по улицам, покупать ненужные вещи и находить им пару в дальнем уголке своего сердца. Делать дальнее ближним, тихое — громким, ослаблять какие-то рамки или вовсе рушить их к чёрту, даже если они всю жизнь казались тебе нерушимыми. Когда наяву происходит то, во что ты отказываешься верить — это действительно сбивает с толку, но принимать реальность должно быть правильнее, чем убеждать себя в том, чего никогда не видел. Нереальная реальность — как тёплые руки. Слишком тёплые, так не бывает. А гитара тихо плачет… Плачет от счастья. Струны созданы для того, чтобы выражать человеческую боль — ту, которую всю жизнь было не с кем делить.

Yeah, you got that somethin' I think you'll understand When I feel that somethin' I want to hold your hand, I want to hold your hand…