Desolation

Ты слишком много спускаешь с рук. Ты слишком часто себя жалеешь. Ты разве этого хочешь, друг? Ты разве эти мысли лелеешь?

Шуга опирается о тяжелую дверь плечом, открывая, и максимально осторожно заваливается внутрь старой квартирки, на ощупь включая рубильник, который вовсе не зажигает свет. Привычка. Он неделю не работает, а Мин все свыкнутся не может. Свыкнуться с темнотой, к тому, что спотыкается о чужие массивные ботинки посреди прихожей и падает, пачкая руки в пыли и песке, которые никто не убирает. В квартире темно, парень замечает лишь белое мерцание работающего телевизора в гостиной. Туда ему, мягко говоря, не хочется, поэтому Мин тихонько прокрадывается в ванную, чтобы смыть с рук собранную грязь. С тех пор, как приехал он, Шуга ничего не может. Не может не испугаться и не прижаться к стене позади коридора, когда он выходит из ванной, в которой перегорела лампочка. Не может не зажмуриться как котёнок, которого загнали в угол собаки. Одним словом Мин не способен противостоять ему, когда последний сжимает пальцами хрупкую шею и поднимает выше, затем опуская и ослабляя хватку. Когда так трепетно проводит по щеке и тут же наносит удар ладонью, оставляя красный горящий след. Голова поворачивается в бок, губы дрожат и прижимаются друг к другу в отчаянии. Но чужие не позволяют, накрывают, сильные пальцы сдавливают челюсть и заставляют открыть рот. Парень послушно расслабляется, ощущает влажные дорожки на щеках, соленый привкус, который сменяется болью и металлом, растекающимся на два языка с одного лишь Миновского. В ответ не кусает, отдаётся, смиряется, как делает это уже неделю. Каждый божий день. Хотя в Бога уже не верит. Он не помог ему, и, видимо, не собирается. После привычных не ласковых прелюдий, парень в слезах. Немых слезах, которые так нравится слизывать ему. К черту знакомства в интернете. К черту продажных копов. Вся и всех. К черту, к черту, к черту. Пусть катится он, его крепкие руки, острые зубы. Пусть больше не будет жадных губ, накаченных бёдер, которые не устают выполнять свои единственные любимые. Пусть валит из дома Шуги, он не его. Мин не его. Но сколько бы себя парень не обманывал, он может дать только себя, но не отпор. Может только кричать беззвучно по ночам. Обессилевший, изможденный. Каждые сутки заново рождаться, чтобы по утрам улыбаться покупателям за кассой небольшого круглосуточного магазинчика. Ему запретили выходить в ночную смену. Он запретил. Не потому что беспокоится, потому что каждую ночь Мин его. Спустя пару недель ситуация не меняется. Разве что Шуга больше не спотыкается в прихожей и не лажает со светом, которого по-прежнему нет. Правда, по полной лажает с самим собой. Не способный смириться, не способный принять. Он больше не в силах держаться. Но Шуге нельзя покончить с собой. Потому что он не хочет. У Мина больше нет вариантов, только один. Придётся убить того, кто доставляет столько проблем. Кто оставляет синяки, ссадины, кровоподтёки. Придётся убить его. Чего бы это не стоило, но терпеть больше не выходит. Снова они в той самой ванной, снова боль, снова парень задыхается. Задыхается от разрывающего сердца одиночества, от того, что даже если он рядом. Даже если рядом, все равно больно невыносимо. Как только у Мина появляется возможность, парень достаёт припрятанные канцелярские ножницы и с силой пронзает его бедро, с ненавистью стискивая зубы. Глотает свои слёзы, слышит тихое: "Дурак, что ты делаешь?". Поэтому продолжает, вкручивает, доставляя адскую боль, разводит с трудом и сводит обратно, рану увеличивая, из которой кровь хлещет, пол заливает. Шуга по стенке съезжает, глаза открывает, всё плывет, перед собой никого не видит. Только плитку перекрашенную в алый и ножницы, когда вниз голову опускает. Рыдает навзрыд и кричит срывая голос от невыносимой боли. Его больше нет.