Боже, храни Королеву...

Конец терпению Матвиенко приходит не сразу. Нет. Он взрослый мальчик, он мужчина. И держать свои порывы в узде у него всегда выходило с блеском. Ну как всегда? До тех пор, пока в его жизнь не ворвалось недоразумение с именем Арсений Попов. Но… Обо всём по порядку.

***

Предновогодняя суета охватила серый и хмурый Питер, превращая его из города сырой тоски в сияющий аквариум. Так себе перевоплощение, надо сказать. Новый год в Питере может быть хорош только в двух случаях: первый — вы улетаете из этого болота нахрен, второй — вам где-то около пяти и вы ещё не понимаете, что же такое вселенская тоска, разбавленная гирляндами. Новый год Серёга любил всегда. Ну вот такая у него была традиция: обожать всю эту суету, кутерьму и беготню, восхищаться каким-то совершенно детским и наивным вещам, тонуть в ощущении праздника. Снег в родном Новокубанске чаще всего представлял собой куски ваты, извазюканной в ПВА и налепленной прямо на ветки желтеющей ёлки, которая осыпалась от каждого дуновения. А уж в Питере и того подавно про снег не слышали уже лет десять как. Тут даже вату на ёлки не лепили. Но новый год от этого хуже не становился, скорее даже наоборот. Матвиенко загорался безумной идеей убедить весь мир в том, что нет ничего лучше, веселее и прекраснее новогоднего настроения. Даже если за окнами серая сырость, облачённая в тусклые лампочки и пожухлые ёлки. Впрочем, ко всей этой весёлой кутерьме и безудержному кутежу в последние годы примешалось ещё кое-что. Ежегодные подгоны отчётов и финансов. Каждый год как день сурка, что называется. Каждый блядский декабрь одно и тоже, мать вашу: отчёты со всех отделов собери, проанализируй, вспомни, куда распихал отчёты за предыдущие месяцы-кварталы-годы, сделай сводку, подбей бухгалтерию, посчитай премии, изыщи средства на те самые премии, и при этом всём постарайся не сойти с ума, потому что: «Сергей Борисович, не успеваем до тридцать первого добить квартальный план!» «Сергей Борисович, годовой баланс не сходится!» «Сергей Борисович, новогодний корпоратив!» «Сергей Борисович!» Мир, словно бы ополчившись против взрослого дядьки, пытался из Матвиенко выбить все поводы для радости. Абсолютно. Но безуспешно. Почти. В конце декабря Матвиенко, разве что, своё имя начинал тихо ненавидеть, ибо ну невозможно же! Ассоциация только одна — сейчас они все начнут что-то требовать-жаловаться-паниковать-орать. Больше собственного имени Серёгу под новый год бесили те, кто начинал эту самую панику разводить: «Не успели!» «Проебали!» «Не сходится!» В общем, «Новопассит» ему в помощь, что называется. Но даже эта деталь не могла испортить ему предвкушение и ощущение праздника.

***

Этот новый год стал странным и нетипичным исключением. Нет, в целом всё было не так уж и плохо. В целом ситуация была более чем сносной. Даже как-то непривычно было, что не было всей этой бесявости и паники вокруг. А точнее, создавались они точечно, резко и ярко. Как взрыв маленькой бомбочки на обледеневшем асфальте, от которого шарахаются бездомные псины, а мамаши с колясками поднимают такой хай, что любая пароходная сирена позавидует. От того и были столь напрягающими. — Сергей Борисович, это кошмар, — в кабинет мужчины ворвалась та самая «бомбочка». Даже не так. Бомба! Секс-бомба! — Что, Попов, опять бумага в принтере кончилась, потому что всем отделом гирлянду клеили? — устало выдыхает Матвиенко, глядя на подчинённого. Арсений Попов, новый менеджер по работе с ключевыми клиентами, очаровательный голубоглазый херувим с хваткой бульдога и улыбкой Джоконды. Новая гордость и одновременно головная боль Серёжи. Не только головная, надо заметить, но об этом армян старался не задумываться. — Очень смешно, — фыркает с почти детской обидой Попов, поджимая губы, сводя брови на переносице, — у нас горит три контракта. Из-за этих идиотских корпоративов встречи с клиентами приходится переносить, откладывать, снова переносить, а потом «Ой, новый год же, давайте уже после праздников», а там новые условия, новые данные и всё пропало, всё! Шумно выдыхая и закрывая глаза, Серёжа думает лишь о том, чтобы не сорваться. За эту неделю Попов побывал у него в кабинете, кажется, раз сто. А на дворе только среда. — Арсений, скажи мне, — чуть отстранённо выдохнул Сергей, перехватывая со стола небольшой рождественский шар, подаренный кем-то из персонала ещё в прошлый новый год, — если гора не идёт к Магомеду, что делает Магомед? — Ваши эти шуточки, — отфыркивается Арс, но, поймав суровый взгляд начальника, только закатывает глаза и вздыхает, монотонно бубня, — то Магомед идёт к горе. Да, я в курсе. — Тогда, что за паника? — всё так же, с нотками лёгкой инфантильности в голосе интересуется мужчина, встряхивая шарик и рассматривая, как дешёвые блестки оседают неспешно на его дне, усыпая собой миниатюрное подобие выборгского замка. — Я вам что, обезьяна из анекдота? — Арсений раздосадовано швырнул на стол босса папку с бумагами, выпаливая ничтоже сумняшеся: — Как я должен всё успеть?! Ну как? Ненавижу этот ебучий новый год! Конец терпению Матвиенко приходит не сразу. Нет. Он взрослый мальчик, он мужчина. И держать свои порывы в узде у него всегда выходило с блеском. Всегда. Пока однажды судьба не сыграла с ним такую шутку, что хоть засмейся — не спасёт. Он считает от одного до миллиона в своей голове, слушая крик подчинённого, но даже не пытаясь вникнуть в суть, поджимая губы, сжимая в руке шар и просто собираясь с силами и мыслями. Сдаётся где-то на «три, мать вашу блядь». Конец терпению Матвиенко приходит не сразу. Но Арсений сам предопределяет свою судьбу. — … и вообще, это всё возму… — договорить Арсений не успевает, потому что резко и неожиданно его грудь встречается с жёсткой столешницей, а свободный конец галстука оказывается намотан на смуглую ладонь начальника, даже голос в миг становится тише, — Серегей Борисович..? Вы... чего? — Вот знаешь, — Матвиенко стягивает галстук с шеи подчинённого, чтобы в следущую минуту накинуть петлю на тонкие запястья Попова, стянуть их, протягивая мягкий язычок так, чтобы галстук не соскользнул с кожи, но и не затянул до боли, — Арсений. Ты вроде умный, книжки по утрам в метро читаешь, а на деле — такой дурак. — Что вы делаете? — тише хмурится Арсений, ощущая, как руки тянут вперёд, фиксируя крепко, надёжно, чувствуя лёгкий испуг, — Сергей Борисович..? — Помолчи, Попов. Ради всего святого, закрой свой чудесный болтливый рот, пока я тебе его вот этим не заткнул, — усмехнувшись, начальник звонко шарахнул по столу всё тем же рождественским шаром, от чего искусственный снег вновь закружился по выдуманной сказке внутри, отвлекая Арсения от происходящего, заставляя упустить тот момент, когда галстук, крепко перехвативший запястья, оказался привязан к ручке верхнего ящика стола Матвиенко, пока сам начальник выдохнул почти хищно: — Я научу тебя любить новый год, детка. Этот праздник станет твоим самым любимым. Вообще-то так не делается, вообще-то это не по правилам. Но Серёга был готов отдать руку на отсечение: он знает точно, как исправить настроение и состояние Попова, он знает наверняка, что нужно этому ангелу, который родом совершенно не из Райского сада. Далеко не из него. У Попова дыхание сбивается, а внутри так приятно и неприятно одновременно щёлкает. Слишком уж поза и действия… непристойные. Слишком странное это «детка». Он дёргает руками, но узел на кистях только затягивается туже. Это не больно, совсем наоборот. От этой тугости тянет внизу живота. — Что происходит, Сергей Борисович? — голос хрипит, когда их взгляды всё же встречаются. Серёжа приседает у стола, открывая с ключа самый нижний ящик, чуть пожимая плечами. Он даже сам себе не до конца может объяснить, какого, мать его, чёрта. Но в глазах стоит картинка, которая, собственно, и толкает его на подобный шаг. Изящное тело в оплети чёрных верёвок, тонкие запястья сомкнуты над головой, чуть склонённой в покорном подчинении. Белоснежная кожа с россыпью родинок, разбросанных словно звёздная карта по телу, с чуть розоватыми, тонкими разводами от плетей. Глаза, полные удовольствия и лёгкого безумия, два океана. И голос! Восхитительно сладкий, тягучий бархат, скатывающийся в стоны с чуть скулящим придыханием. Ту их весьма неожиданную встречу Сергей запомнил практически в деталях. Слишком красиво, слишком идеально. Этот сабмиссив был звездой вечера. Его хотели, его ублажали и мучили, а он покорно принимал все пытки, обращая их в удовольствие. В первую очередь для себя. А уж потом для всех остальных. — Нравится? — тихо интересуется какой-то незнакомец, кивая на саба, которого пороли чуть не всей толпой. — Интересная внешность и восприятие происходящего, — уклончиво отвечает Сергей, сощурившись, не соглашаясь, но и не отрицая. — Королева. Редкий, но самый желанный гость. Саб класса люкс, я бы сказал, — мечтательно вздыхает случайный собеседник. — Королева? — бровь Матвиенко ползёт вверх, но взгляда от стонущего брюнета он не отводит, словно бы стараясь запомнить. — Псевдоним. Кажется, он даже не из Москвы, но возможно, это просто слухи. О нём мало что известно, кроме того, что он с удовольствием принимает наказания и появляется здесь крайне редко. Сабмиссив же тем временем извивался под поркой, скуля и закатывая глаза от удовольствия. Тонкая грань между «пиздец охуенно» и «отъехал». Серёжа, имеющий достаточный опыт в доминировании, не мог припомнить хотя бы одного своего партнёра, который бы вот так же воодушевлённо и вожделенно отдавался, который бы реагировал так же ярко, что в штанах тяжелело моментально. От одного мимолётного взгляда. От звука голоса. Эта встреча оказалась достаточно большим шоком. Ибо Матвиенко никак не ожидал увидеть в таком месте и в такой ипостаси своего относительно нового, но преуспевающего и подающего надежды менеджера, Арсения Попова. — Задирай подол, Королева, — улыбается Матвиенко, сверкая глазами, что от накативших воспоминаний становятся почти чёрными. И Арс готов закричать. Потому что это слишком очевидный намёк. Потому что начальник откуда-то знает о его маленьком, грязном секрете, об увлечении, которое для состоявшегося мужчины почти фиаско, ежели всплывёт. — Расслабься, — армян сглатывает, стягивая собственный галстук и расстёгивая пару верхних пуговиц на рубашке, — и получай удовольствие. — Откуда..? — только и может судорожно уточнить Попов, пытаясь хотя бы предположить варианты в своей голове. — Стоп-слово? — с холодной сталью в голосе уточняет Сергей, закатывая рукава рубашки, снимая с запястья часы и полностью игнорируя все эти «какоткудакто». Арсений в таком откровенном ахуе, что даже не сразу соображает, чего от него хотят. Только по властному тону, по жестам, выдающим сильного и уверенного доминанта, понимает, что ему задали вопрос. И нужно ответить. Когда доминант задаёт вопрос, послушный сабмиссив обязан ответить. Он потом разберётся, что к чему куда и как, он потом выяснит, из какой пробрешины утекла столь деликатная информация. Он бы и рад отказаться сейчас, но… Тело в самом деле подводит, тело расслабленно и просит больше, просит того, до чего уже почти полгода руки не доходят из-за огромного количества работы. Тело и внутренний мазохист ликуют, почуяв желаемое, почуяв возможность получить. И наружу рвётся неудовлетворённое, почти животное, превращая топ-менеджера в обычную игрушку. — Новый год, — с ухмылкой выдыхает саб, наконец найдя в себе силы поддаться полностью, отпустить ситуацию. И Матвиенко даже не удивляется такой нагловатой спеси, только хмыкает в ответ, сжимая в руке тюбик лубриканта и шуршащие квадратики презервативов. В голове почти безумная идея. За такое и отхватить можно, как, впрочем, за всё сейчас происходящее в целом. Адреналин бурлит ещё и от осознания, что дверь в кабинет так и осталась незапертой. В любой момент может войти секретарша или кто-то ещё. В любой момент их могут застукать. И у Серёги от этой мысли мурашки по коже. Всё в том же ящике находится пачка антисептических салфеток, одна из которых идёт в ход, пока армян принимается объяснять Арсу правила игры на ближайшие полчаса-час-вечер: — Ты, кажется, упомянул, что ненавидишь новый год, так? Так. В этом году, в кои-то веки, предновогодний пиздец обошёл меня стороной. Никакой тебе жопы. Но ты, упрямец крикливый, решил, что имеешь право осудить самый лучший в мире праздник, свалив на него все свои беды, — рассуждает Серёжа медленно, натирая влажной салфеткой снежный шар, периодически встряхивая, убеждаясь, что снежинки внутри парят идеально, — ты решил, что раз у тебя неконнект с миром, то пусть всех вокруг настигает этот дисбаланс. Но, самое главное, вместо того, чтобы решить свою проблему, зная наверняка, как это сделать с минимумом потерь и максимумом удовольствия, ты пришёл ко мне в кабинет, с истерикой и претензиями века, — Матвиенко вздыхает, нарочито медленно проводя большим пальцем по пересохшим губам подчинённого, облизывая собственные, словно желая почувствовать вкус. — Итак, Арсений, ты понимаешь, почему это происходит? Почему ты здесь? — резюмирует он вопрос в самом конце своей тирады, глядя в синие глаза, подёрнутые пеленой возбуждения. — Я провинился и заслужил наказание, — выдыхает Арсений незамедлительно, как положено любому сабу, как должно быть с любым сабом. У Серёги внутри отпускает. Связь налажена. Этот мужчина, сейчас лежащий грудью на его столе, принимает правила игры, соглашаясь на них. — Умница, — хрипло урчит он, поднося блестящий шар к губам Попова, сжимая пальцами его челюсть и заставляя открыть рот, — и наказание твоё продлится до тех пор, пока ты не признаешь, что нет в мире лучшего праздника, чем новый год. Это, конечно, так себе повод и мотивация. Но… почему нет? Для первого раза вполне сойдёт. Тем паче, стоп-слово Арсений выбрал идеально, как чуял, засранец! Да и в конце концов, переносить рабочие вопросы на такие игры — глупо. Придраться в работе Арса не к чему. Только к его поведению в последнее время. Но это ведь и не по работе вообще, работа просто пострадала, как самая первая из оборонных башен. Игрушка входит в податливый рот идеально, Матвиенко сглатывает, представляя на месте стекляшки совсем не её. Представляя, как в плен этих розоватых, чуть подсохших губ погружается он сам, сжимая в пальцах смолянистые пряди на затылке, глядя в глаза и не позволяя отстраниться. Он вновь чувствует, как брюки становятся тесноваты. Безусловный рефлекс на такой соблазн. — Вот так, — почти ласково, почти мягко кивает Серёжа, перехватывая свой галстук, брошенный на столе, расправляя и заменяя им повязку на глазах подчинённого. Подчиняющегося. Укладывает ткань плотно, проверяет, чтобы ничего никуда не соскальзывало, чтобы обзор был максимально закрыт. Так будет интереснее. Им обоим. В идеале бы использовать на Арсении плётку и обвязь, но на такие игры у них сегодня нет времени. Да и игрушек соответствующих тоже. Потому армян чуть торопливо принимается расстёгивать узкие джинсы Попова, нарочито дразня пах, оглаживая пальцами сквозь слои ткани ещё не до конца окрепший член, стягивает их вместе с бельём к изящным лодыжкам, задыхаясь от охуительной картины округлой, манящей задницы. Ладони сами оглаживают, мнут, царапают. Пальцы оставляют на коже неяркие следы, но даже от такого нехитрого действа у Арсения из груди вырывается тихий стон-выдох, почти не слышный, но заметный в дрогнувших плечах, заметный по активности пробуждения эрекции. Серёга не останавливается, скользит ладонями по выгнутой спине, задирая рубашку и пиджак, оголяя ту самую карту созвездий на молочной коже, что так поразила и приманила той ночью. Арс идеально чистый, без следов, без отметин. Одинокий саб, которого давно не ласкали, не кормили с рук удовольствием. — Восхитительно! — хрипло выдыхает Серёга, сжимая в пальцах бёдра Арса. Арсений же не знает, куда себя деть. Во-первых, ему неловко, ему так непривычно без возможности видеть и говорить. Но… он читал, что сенсорная депривация дарит массу новых впечатлений, помогает раскрыть себя лучше. Что ж, вот и повод проверить эту теорию. Тем более, что тело под ладонями дома оживает, покрывается мурашками и чуть дрожит. Во-вторых, ему всё ещё страшно, он не знает, чего ожидать, он не представляет, подойдут ли они друг другу, да просто понятия не имеет, как глубоко Матвиенко ориентируется в этой теме. Всё так стремительно, неожиданно, что Арс даже не успел уточнить табу и обозначить границы. Остаётся надеяться, что босс либо, в самом деле, профи, либо наоборот, настолько новичок, что не рискнёт заходить дальше секса с вот такой вот «чудинкой», что называется. Узел на запястьях говорит о первом, а вот все действия Сергея — о втором. Потому Арс и не знает, чего ожидать. Потому и вздрагивает от неожиданности, когда по ягодице прилетает первый шлепок раскрытой ладонью. Звонко, хлёстко, почти с оттягом. Ладонь впечатывается в упругую, подтянутую половинку, оставляя после себя розоватый след, который расцветает не сразу, распускается робким лилейником на бархатистой коже. — Десять ударов, — озвучивает Серёжа, поглаживая обожжённое шлепком место, прежде чем припечатать ещё один удар почти туда же, чуть выше, заставляя задницу приятно колыхнуться. Воистину соблазнительная картина, член дёргается в такт этой мини-волне. Это только кажется, что подобное не может возбуждать. По факту же… сложно объяснить словами, но, в самом деле, подобные действа могут вызвать куда больше эмоций, чем обычная прелюдия. Подобные действа пропитаны запретностью, табуированы в привычной жизни. Только вот у них двоих границы этой «привычной» жизни куда шире, да и ярче. Два следующих шлепка приходятся на вторую ягодицу. Итого четыре. Арсений считает их в своей голове, хотя это и трудно делать затуманенным возбуждением разумом. Он извивается, мыча и переступая с ноги на ногу, словно бы пытаясь сбросить хоть каплю напряжения и тяжести. Ему не больно, нет. Это приятно. Это приносит удовольствие. Какое-то первобытно-неправильное, но самое сладкое. Удовольствие, которое он получает только потому, что не запретил себе этого. Потому что научился брать от жизни всё, обращая даже откровенные минусы в пусть и сомнительные, но плюсы. Первые удары только дразнят и щекочут нервы. Мурашками расползаются по бёдрам и спине, заставляя прогнуть поясницу сильнее, сжать края столешницы. Арсений кайфует, распаляясь резковато с голодухи, но это даже хорошо. Времени у них ведь и правда почти нет. Матвиенко на такую реакцию только улыбается, оглаживает уже двумя руками горячую, розоватую задницу со следами собственных ладоней, которые тоже горят от подобного воздействия. В этом ведь и суть. Реакции должны быть взаимными, пламя должно вспыхивать у обоих. Иначе, какой в этом прок? Мокрые спички не разожгут костра, ровно как и мокрые дрова не вспыхнут, хоть целый коробок в них кинь. Оба должны быть заинтересованы и готовы. Оба должны испытывать жажду. Кажется, у них получается. Череда шлепков сразу с двух ладоней. Перекрёстно. Быстро. Жёстко. Рассекая тишину кабинета звонкими щелчками, перемешанными со сладкими стонами Попова. Это почти как массаж, только горячее, острее. Это почти забег на марафоне, где нельзя выложиться по максимуму на старте, если хочешь финишировать. Наградой тут — довольное мычание саба, его топтание на мысочках, его мурашки и розовеющие ягодицы. Серёга дышит тяжело. Он впивается пальцами в бёдра нижнего, прижимаясь пахом к его соблазнительной, разгоревшейся алым, пятой точке. Арс ощущает, как по ложбинке уверенно и точно ложится чужое возбуждение, обтянутое строгими брюками и бельём. Неосознанно трётся, подаётся назад, потянув за собой галстук, фиксирующий руки, стонет, цепляясь за этот кусок тряпки, как за спасительную соломинку. Вохуитительно. — Какой же ты… — с восторгом выдыхает армян, покусывая губы, имитируя бёдрами фрикции, потираясь стояком о нежную кожу промежности Попова, — невероятно живой сейчас. Арс задыхается почти. Это же надо! Возбудиться от десятка шлепков и невозможности отказать, невозможности остановить. Хотя… бред! Он бы остановил, если бы действительно хотел остановить. Он бы нашёл способ, он бы озвучил стоп-слово в конце концов. И никакой импровизированный кляп его бы не остановил от слова совсем. Но Арсений слишком давно не был в этой роли, слишком давно его не ублажали, не позволяли ощутить себя так хорошо, правильно и… свободно. Отсюда этот псих и нервы, отсюда склочность. Отсюда проблемы с коммуникацией. Матвиенко, кажется, лучше него самого почувствовал это. Почувствовал, как чувствуют только действительно сильные доминанты. Серёга касается пальцами припухших губ Попова, всё ещё обнимающих шар. Ножка не даёт игрушке скользнуть глубже, по подбородку саба стекает каплями вязкая слюна, пачкая бумаги, пачкая столешницу. Но Серёге плевать, его это только ещё больше заводит. Он так же осторожно тянет игрушку изо рта подчинённого, наблюдая за тонкой прозрачной нитью слюны, властно интересуясь: — Какой праздник самый лучший в году? — День рождения, — хрипло выдыхает Арсений, улыбаясь безумно, чувствуя, как саднит уголки губ, как во рту слишком мокро и хочется сглотнуть, но ком возбуждения, стоящий в горле не позволяет этого сделать. Невозможность видеть в самом деле обостряет все остальные чувства и ощущения. Слух работает, как у кошки. Арс слышит, как шуршит разрывающаяся упаковка контрацептива. И невольно ёжится. В этот момент становится снова немного страшно. Потому что хер его победи, чем кончится эта история на самом деле, не выкинут ли его за такое с работы? И как вообще после этого он будет смотреть боссу в глаза? За всеми этими размышлениями, он упускает, как между ягодиц вдруг проскальзывают влажные пальцы, ласкают вход, мигом начавший пульсировать. — Сергей… Борисович… — тут же скулит Арс, вскинув голову, нарочно натягивая галстук на запястьях, стараясь отрезвить себя, стараясь не поплыть раньше времени. — Вспомнил праздник? — Серёга неосознанно копирует это жест: тоже вскидывается, замирая, убирая руку, готовый остановиться, в самом деле готовый, хотя и понимающий, что ещё рано. — Восьмое марта, — выдыхает судорожно мужчина, чувствуя, как его оставляют в покое. Выходит, правда профи. Попов и не ожидал, что его начальник окажется таким, окажется из этой братии. Отсюда тотальное удивление напополам со страхом, сдобренное любопытством и подпитанное желанием не останавливаться на полпути. — Тогда, продолжаем, Арсений, — усмехается Серёга, вновь скользнув пальцами по соблазнительной ложбинке промеж упругих ягодиц, — пока не вспомнишь или не поверишь. Два пальца проникают хоть и туго, но саб не зажимается, наоборот, расслабляется, подаётся назад уверенно, застонав громче, снова потянув ткань галстука, сковавшую руки, цепляясь за неё пальцами. Хорошо. Очень хорошо. Контраст холодной смазки и горячих пальцев. Контраст горящей кожи на заднице и прохладной ткани штанов босса. Идеальное сочетание, выбивающее из колеи. Арсений согласен уже на всё. Потому что где-то внутри чувствует — ему не навредят. О нём позаботятся. О нём уже заботятся, его уже оберегают. Он доверяется снова, расслабляется, обострённо ощущая все вокруг. И когда пальцы заменяет что-то твёрдое, холодное, он не сразу понимает, что к чему. Это не член, это не пальцы. Это… — Блять! — Арс восклицает, дёрнувшись, уходя от проникновения, зажимаясь снова, потому что это кажется нереальным. — Тшшш, — Матвиенко только улыбается, хотя голос всё ещё холодный, стальной, добавляет смазки на шарик, облачённый в латекс презерватива, добавляя каплю смазки в узкий вход, растирая её пальцами, — он поместится в тебе весь. Просто расслабься, Арс. Тебе понравится. Попов задыхается, пытаясь повернуть голову и увидеть хоть что-то. Но всё бестолку, учитывая повязку и положение. Сейчас он беспомощен, но на то ведь и рассчёт, в том и толк. На его поясницу ложится тёплая ладонь, прижимает к столу, фиксируя, но при этом ещё и расслабляя. Серёга гладит ямочки на копчике большим пальцем, наблюдая за разбегающейся стайкой мурашек, улыбаясь, снова приставляя игрушку ко входу, заговаривая низко, гортанно: — Только представь, детка, сейчас твой самый нелюбимый праздник окажется в тебе. И тебе станет так хорошо, что словами не передать. Я научу тебя поддаваться волшебной новогодней атмосфере. Игрушка идёт туговато, особенно на самой широкой части сферы. Матвиенко особенно и не торопится, то надавливает снова, по спирали двигая стекляшку, то ослабляет давление на тугие мышцы. Арс ещё пытается сопротивляться, пытается сжаться, хотя и стонет совершенно идеально. Сергей всё ждёт, что сейчас услышит это «новый год», и тогда придётся остановиться, остановить всё. Придётся отказаться от мысли, что он смог подчинить себе эту особу королевской крови. Саб вскрикивает на очередном толчке игрушки, когда та почитай на половину своего объёма оказывается в нём, машинально зажимается, утягивая тем самым рождественский шар в себя. Широкое основание-подставка служит отличным ограничением, не даёт шарику провалиться глубже, разводит ягодицы, пока сам Серёжа наблюдает, облизываясь. — Ну вот видишь, Арс, — усмехается он, похлопывая Попова по ягодицам мягко, догадываясь, что даже такая простая ласка вызовет реакцию в теле подчинённого, — а ты боялся. Хотя чего тебе бояться, я не причиню тебе вреда. Я просто хочу устроить для тебя праздник. Самый красивый и яркий. Угадаешь, какой? Вообще-то это, конечно, жесть. Серёга и сам это понимает, пока давится вдохами от возбуждения, от тянущей боли в паху, от желания оказаться на месте этого шарика. Серёга понимает прекрасно, что такое, конечно, не проворачивают с незнакомцами, а они сейчас именно незнакомцы, ибо впервые оказываются в подобной плоскости взаимоотношений вдвоём. Серёга не прикасается, но снова ждёт. Ждёт, что сейчас Арсений сдастся, отступит. А потом ещё и по морде ему за такое самоволие и наглость съездит. Но… — Хэллоуин? — слышится тихо-тихо, с такой искренней наивностью, с дрожью в голосе. И доминант не может не ликовать внутри себя. Ладонь скользит между тонких, бархатистых бёдер, оглаживает колом стоящий член, что упирается в столешницу, пачкает её предэякулятом. И это лучшее доказательство того, что подчинённый совсем не против таких игрищ. — Нет, радость моя, — выдыхает в ответ Серёжа, принимаясь поглаживать упругие ягодицы Арса, задевая игрушку навроде бы случайно, как будто бы не собираясь этого делать. И нижний от этого нехитрого действа вздрагивает почти незаметно, мурашками покрывается. Наверное, кто-то назовёт это извращением, кто-то скажет, что так нельзя, а кто-то и вовсе перекрестит этих двоих торопливо, сплёвывая в сторону едкое «антихристы». Серёге плевать. Пока двое довольны, остальные могут идти нахуй. Он чувствует, что сейчас они оба более чем довольны, оба двигают границы дозволенного. И эта покорность, жадность саба не может ускользнуть от опытного взгляда. Арсений это всё не от голода лишь позволяет. Арсению интересно. Серёга успел разузнать немного, успел понять, что абы кого этот мужчина к себе не подпускает. И тем более лестен тот факт, что сейчас эта королева перечисляет какие угодно праздники, окромя нового года, продлевая их маленькую игру. Всё это чушь собачья, что всё и всегда решает доминант. Нет, оно вроде как так и получается, да. Только вот умный саб умело подсказывает и позволяет, направляет дома, делая всё так, чтобы оба получали удовольствие от происходящего. Серёга только сейчас начинает понимать, что имели в виду его случайные собеседники, когда вели речь о Попове. Арсений хороший саб, отличный. Он наслаждается всем, что ему даёт доминант, он обращает каждое действо в чистый кайф, в неподдельное удовольствие. Он наслаждается процессом. И именно этим разжигает партнёра, именно своими реакциями доставляет удовольствие и себе, и верхнему. Это вызывает восторг. Это возбуждает ещё больше, заставляет желать получить максимум, получить всё и ещё на пару оргазмов. Шумно выдыхая, Сергей сжимает в пальцах мягкие бёдра, тянет Арса на себя, заставляя приподнять задницу, сменить угол давления игрушки. И Попов так грациозно подчиняется, прогибает поясницу, снова поднимаясь на мысочках, вздёргивая соблазнительные ягодицы, закусив губу от стона, что у Серёги яйца почти звенят от возбуждения. — Умница, — ласково подбадривает его армян, потянувшись к столу, перехватывая одну из тонких пластиковых папок, что Попов швырнул ему чуть не в лицо. Она скорее похожа на жёсткую обложку, но в том и прелесть. Серёга удобнее перехватывает её сжимает в пальцах за корешок, превращая в импровизированный паддл. Проверяет на своей руке, шлёпнув по ладони. Это больше шумно, чем ощутимо, на самом деле. Но Арсений так вздрагивает от этого звука, что Серёга улыбается шире, проводит ребром папки по раскрасневшимся ягодицам нижнего, дразнит, распаляет ещё больше, а потом всё же приказывает: — Ни звука. Удар не слишком сильный, папка тонкая, и при всей своей упругости не слишком годна для действительно сильных и хлёстких ударов. Разве что острые краешки чуть опаляют кожу, заставляя Попова вздрогнуть и дёрнуть задницей, ощущая, как игрушка снова шевелится внутри, как распаляет его ещё больше. Хочется тихо ойкнуть, но Арс сам себя одёргивает, останавливает. Ему ведь запретили издавать звуки. И он просто чуть опускает бёдра, расслабляясь немного, за что получает более ощутимый удар по нижней трети и без того разгорячённых ягодиц. И новый приказ: — Держи бёдра выше, не опускай их, — Серёга, словно заворожённый, наблюдает, свободной рукой перехватывая собственный член, пережимая его у основания, чтобы не сорваться раньше времени от таких картин. Идеально ровные, длинные ноги, чуть напряжённые бёдра и алеющая задница — Арсений грациозен, изящен. Он весь — произведение искусства. Он весь — ходячий оргазм. Сергей сейчас рассматривает его всего. Не только поднявшийся в исходное положение зад, не только точёные ноги. Нет. Он рассматривает всего Попова, облизывает взглядом, раздевает не прикасаясь. И Арсений чувствует это, потому и ёжится, потому и дышит сбивчиво. Он чувствует обжигающие касания карих омутов до самой своей сути. Сейчас Попов ловит себя на мысли, что Сергей — отличный дом. В нём нет пафоса, нет излишних выёбистых нот. Нет глупого желания упиваться властью. Сергей сейчас делает так, чтобы хорошо стало в первую очередь Арсению. И от этого же кайфует. А уж тот факт, что хорошо сабу от того, что ему почти плохо — это уже другой разговор. Главное, что доминант понимает это и использует умело. Тонкая папка быстро перестаёт интересовать Матвиенко, и он тянется к стопке бумаг, что как раз в ней и покоились до той минуты, пока этой самой папкой Арсений не запульнул в босса. Этот самодельный девайс плотнее, особенно если свернуть бумаги пусть и мягкой, но трубочкой. Да и звук у бумаги совсем другой, более глухой, похожий на удар полой бамбуковой трости. Разве что не такой болезненный. Не оставит шрамов и подтёков. Серёга снова проверяет приспособление на собственной ладони, прежде чем применить его к нижнему, убеждается, что уголки бумаги не порежут неосторожно кожу, убеждается, что острые металлические петли скрепок остались спрятаны внутри, а значит не ранят, если он не рассчитает удар. Арсений ловит удар бёдрами, снова перебирает на месте длинными ногами, поражаясь тому, как осторожен и при этом точен начальник. Как уверенно тот обращается с ним самим. Это не может не подкупать, это не может не льстить. Арсению и льстит. Он глотает стоны, задыхаясь, захлёбываясь в них, чувствуя, как удары подбираются всё ближе к игрушке, чувствуя, как эта бумажная трубка задевает основание новогоднего шара, плотно сидящего внутри разгорячённого тела. Вроде бы просто бумага, вроде бы ничего особенного… Но… Шлепок за шлепком, удар за ударом, и в какой-то момент целью становится именно основание игрушки. Не слишком энергичный удар, но Арсений срывается, вскрикивает, выгнувшись всем телом, скуля и задыхаясь. Слишком хорошо и остро. Слишком просто, но в этом и прелесть. Серёга дышит тяжело, шумно. Он как будто бы половину марафона того самого пробежал. И сорвавшийся на скулёж саб никак не способствует успокоению и равновесию, скорее наоборот: распаляет ещё больше, заставляет тихо зарычать и выгнуть спину, заставляет снова пройтись по игрушке крепким ударом, вырывая из груди Попова новый стон, пуская по телу новую волну дрожи. — Рождество, — тихо, еле слышно скулит Арс, зажмурившись, чувствуя, как под вязью галстука, укрывающего глаза, становится влажно от брызнувших слёз. Нет, ему не плохо, не больно и не страшно. Ему слишком хорошо, ему так охуительно! Но напор слишком яркий, бьёт по самому чувствительному, а скатиться в сабспейс страшновато. Не на работе точно. Не тогда, когда тебе нужно до нового года успеть переделать херову гору дел. Не с начальником, о котором, оказывается, так мало знаешь. И это не недоверие. Это просто разумность и логика, которые пусть и на грани, но всё ещё активны. Матвиенко отбрасывает бумаги в сторону, заслышав предупреждение, считывая его скорее интуитивно. Хотя они и не договаривались о предупреждающих сигналах, ему они понятны из реакций Арса. Ему они доступны из очень близкого к Новому году Рождества. И он принимается просто мягко поглаживать упругие ягодицы, ласкать их пальцами, чуть разминая, соскальзывая на бархат бёдер, чувствуя напряжённую дрожь в ногах подчинённого. — Умница, детка, — подбадривает его Серёга, щипает тонкую кожу, слыша тихие всхлипы, — вот так. Каждый сходит с ума по своему. Да и границы терпения у всех разные. Арс вот, когда не остаётся сил терпеть, срывается на крики и истерики. А терпение Матвиенко всегда обрывается властностью действий. В этом плане они прекрасно дополняют друг друга. И сейчас, когда загнанные, потаённые желания Арсения находят выход под действиями Сергея, Матвиенко и сам понимает, в каком напряжении и как долго находился. Ему этого не хватало. Не хватало покорности, не хватало этого ощущения вверенной ему свободы, не хватало доверия и воли. Арсений же сейчас с удовольствием ему всё это отдаёт, показывая и доказывая, что доминант на самом деле хорош в своём ремесле. Арсений отдаётся ему весь. Попов в принципе слишком чувственный. По нему это и невооружённым глазом видно, а уж если распалить его, зажечь… Тогда он и вовсе обращается в чистую, яркую эмоцию, в реакции, вспышки и вскрики. Эту картину сейчас и наблюдает армян, пока ладное тело подчинённого покрывается мурашками, пока ноги сводит от продолжительного стояния со вскинутыми бёдрами. Серёжа ласково надавливает на поясницу Арса, мягко позволяя ему расслабиться немного, дать телу передышку, пока ладони, скользя по внутренней стороне бёдер, разводят их чуть шире, вынуждая Попова снова ощутить, как нагревшаяся игрушка шевелится внутри, трётся о напряжённо растянутые мышцы. От этого хорошо и плохо одновременно. От этого Арсений скулит, сжимается весь, снова цепляясь за край столешницы, ощущая, как шаловливые, горячие пальцы Матвиенко снова обхватывают возбуждённый член, дразнят, ласкают, дрочат. Удовольствие с невозможностью кончить. Это чувствуется: Сергей именно дразнит и стимулирует, но не толкает к разрядке. Сергей делает всё, чтобы Арс распалился ещё больше, отвлекаясь от возможного дискомфорта. Хочется продолжить игру, хочется вытолкнуть из подчинённого как можно больше эмоций. Потому что именно они сидят внутри, давят и не дают работать, заставляя отвлекаться. Потому что иногда люди настолько загоняют себя в угол, что нет никакого шанса вырваться, кроме как шагнуть ещё глубже в эту пучину, утонуть, чтобы выплыть совсем другим человеком. Чтобы первый вдох после погружения — глоток жизни, чистый лист, новая глава. Арсений и выплывает. Стонет, извивается. Для него подобного рода игры всегда были чем-то сродни способа сбросить с себя лишнее, выплеснуть эмоции и расслабиться. Почувствовать, что мир не лежит на его плечах. Далеко нет. Этот мир весь создан для его — Арсения — удовольствия. И в очередной раз Матвиенко ему эту теорию доказывает, подтверждает. Вымучивает лаской, полностью переняв на себя всю ответственность, позволяя сабу просто наслаждаться моментом, наслаждаться тем, как весь мир сейчас концентрируется по чувственному телу, растекаясь табуном мурашек, скапливается наэлектризованным возбуждением в каждой мышце Мягко потянув игрушку за основание, Серёга улыбается, дразня и без того распалённого Арса. Пальцы оглаживают покрасневшие и пульсирующие мышцы, дразнят вход вместе с шариком. Матвиенко уже почти представляет, как в следущий раз подберёт что-то более подходящее, что-то более изящное, такое же дерзкое и яркое, как сам Арс. Шар скользит достаточно легко, хотя Попов и пытается сжаться, но тело лучше знает, как будет лучше. Тело работает на своего хозяина, благодарно даря наслаждение, толкая в пучину удовольствия. Матвиенко откровенно наслаждается происходящим, чувствуя, как готов сорваться, готов наплевать на принципы, безопасность и осторожность. Ему так проблядски застилает глаза возбуждением, так кроет, что хоть вой. Но он всё ещё держит своё терпение на хлипкой шлейке, держит себя в рамках, понимая, что кульминация уже близко, но нужно ещё пару шагов. Палец легко проскальзывает между розовым кольцом мышц и шаром, оглаживает, растягивает. Арсений буквально вскидывается всем телом на такую ласку, вскрикивает, шире разводя бёдра и снова вскидывая задницу, словно желая уйти от этого проникновения. Это возбуждает слишком сильно. Это пробивает все брони и бастионы. Он всхлипывает, закусывая губу, разжимая пальцы и выпуская из них галстук. Боль яркая, пронизывает всё тело от копчика до самого темечка. Боль, удовольствие от которой перекрывает все неудобства, страхи и сомнения. Боль, которая делает его свободным, раскрывает всего и сразу. Конец терпению Матвиенко приходит одним мгновением, одним всхлипом. И дальше уже не удержаться. Арсений скулит, чувствуя, как шар резко покидает тело, как пальцы проникают всё глубже, заменяя уже нагревшуюся игрушку. Он захлёбывается в собственном скулеже, пока босс заставляет его снова вскинуть задницу, потянув своеобразным крюком из двух пальцев вверх. Звуки кажутся оглушающими, звонкими. Арсений слышит, как звенит пряжка ремня и издаёт характерный «вжух» молния, слышит шорох упаковки презерватива и почти кожей ощущает щелчок крышки тюбика со смазкой. Возражать совсем не хочется, скорее наоборот. Он расслабленно упирается лбом в стол и старается отдышаться. Отвлекается ненадолго, упуская из виду тот момент, когда тело пронзает огнём. Серёга входит одним толчком. Припечатывает бёдра к растерзанной заднице и рычит, схватив партнёра за волосы на затылке, заставляя выгнуть спину и запрокинуть голову. Арсений хрипло вскрикивает, сжимается весь. И, несмотря на игрушку, внутри он узкий, тугой. Дрожит весь, почти рыдая от ощущений. Серёге даже видеть не нужно, он чувствует партнёра. Прогибаясь следом за ним, прижимая ладонью между лопаток, вжимая в столешницу и размашисто трахая Попова. Вообще, он не планировал срываться на это, но… — На что похоже? — хрипло уточняет он, жадно проходясь языком за ухом Попова, прикусывая мочку зубами. — Медовый спас, — выпаливает Попов первое, что на ум приходит, даже не удосужившись подумать, но совершенно точно уверенный: это точно не новый год, неа. Арсений окончательно теряет связь с реальностью. Толчки грубые, жёсткие, касания полные силы и власти. Это близко к насилию, только вот… Именно это Арсу и нужно было. Именно вот так. Чтобы сначала распалили, разожгли внутри страсть, ярость. Чтобы тело ныло от предвкушения. А потом вот так, не спрашивая разрешения, выебали. В этом акте ни на грамм нежности, ласки. Только скорость, только сила. Это не страсть даже, тут ярости больше раза в два. Это выброс эмоций, это танцы инквизитора и его жертвы. Это война. Во всём этом ни капли романтизма и душевности нет. Но в том и весь кайф. Перехватить власть силой, покорить новую территорию, поставить там свой флаг. Серёга знает, что им обоим не потребуется много времени. Перехватывает ладонями прохладные пальцы партнёра, сжимает в своих, впечатывая любовника в столешницу с такой силой, что на пол летит какая-то канцелярская херабора и бумаги. Попов цепляется за его руки и кричит. Кричит с таким наслаждением в голосе, что Серёга кончить готов от одного только этого звука. Матвиенко не касается возбуждённой плоти своего сегодняшнего любовника. И ему не позволит этого сделать. Он только с удвоенной силой двигает бёдрами, толкая их обоих к оргазму, рыча Арсу на ухо: — Кончай. Прямо сейчас. Кончай со мной! Они всё ещё в импровизированной сессии, они всё ещё жёсткий доминант и покорный сабмиссив. И потому ослушаться приказа Попов попросту не может. Да и не хочется ослушаться, что уж там. Хочется поставить точку красиво, раз уж его раскусили и раскрыли. Сперма жемчужными каплями стекает по столу, растекается по бумагам, скользит по дрожащим бёдрам, заполняет изнутри жаром, обжигая даже через тонкий латекс, пока сам Арс окончательно отъезжает, обмякая, расслабляясь, пока Серёжа замирает весь, вжавшись в податливое тело полностью. Вот теперь просто отлично. Восхитительно.

***

В себя Сергей приходит первым, понимая, что прошло не больше пары минут. Дальше сценарий прост и доведён до автоматизма. Проверить пульс, частоту вдохов, параллельно избавляя партнёра от оков, мягко растирая места, где обвязь впивалась слишком крепко. Дальше — влажными салфетками стереть лишнее с тела, бережно уложить и дать воды. Арсений выглядит так, словно его только что накрыло приходом. И Серёга улыбается в ответ, натянув на него бельё и брюки, помогая улечься на диванчике, сверху укрывая пледом. Это не тот самый сабспейс, но вылет из реальности очень даже ничего. Серёга засекает время, принимаясь приводить в порядок себя и стол в том числе, мысленно надеясь, что их никто не слышал. Понятное дело, ему никто и слова не скажет, а вот Попову может быть несладко. И именно по этой причине приходится всё же запереть дверь, а потом и поставить чайник. Ему хорошо. Очень. Странное дело, но после оргазма подобной природы накрывает не кисельной вялостью, а именно бодрой активностью. Матвиенко этому факту рад. Если бы они оба отъехали, было бы не айс, особенно на выходе из этого состояния. Когда Попов приходит в себя, то до него не сразу доходит, где он и кто он. В глазах всё ещё мутновато, тело ноет, саднит. Особенно в той части, что ниже крестца. Задница и ноги. Ноги и задница. А ещё кисти рук. — Блядский глаз, — выдыхает он, осознав, что ему не приснилось всё. Не причудилось. — Не глаз, а характер, Попов, — слышится откуда-то из глубины помещения, и Попов вскидывает голову, сглатывая шумно, наблюдая за тем, как начальник потягивает чай из огромной чашки, присев одним бедром на угол своего стола, — и не блядский, а лёгкий на подъём. Я просмотрел твои бумаги, надеюсь, за неделю ты успеешь уладить все свои неурядицы. Чтобы тридцать первого назвать мне-таки самый лучший праздник. Попов невольно ухмыляется, прикрывает глаза и кутается в плед. В интонации Сергея Борисовича ему не слышится ни злости, ни издёвки. Скорее те нотки, что обещают приятное продолжение, обещают больше, чем просто развлечение. — А если не вспомню? — всё же уточняет Арс, хитро улыбнувшись, глядя в спокойные сейчас глаза-кратеры Матвиенко, — Что тогда? — Тогда… Боже, храни Королеву от меня, — хмыкает он, подбросив в воздух рождественский шарик, ловя его в ладонь не глядя, улыбнувшись Попову хищно, — придётся объяснить всё ещё раз.