Мгновение

      Он не успел.       Там, в снежной пурге, в совсем-не-реальном мире, совсем-не-настоящем месте, секунды растягивались в минуты, в часы, когда Коннор шел, шел, не зная, что пытается найти, среди колючего-холодного-ледяного-болезненного снега.       Он не успел.       Коннор знал, что происходит на площади. Он не видел, не слышал, не чувствовал, но знал, как не он — его тело, жалкая, пустая, пластиковая оболочка сама достает пистолет, сама поднимает его, сама целится, подчиняясь несправедливой, жестокой, неправильной программе.       Он не успел.       Коннор нашел камень, нашел выход, лазейку, оставленную создателем. Он шел к ней, не взирая на холод, мерзко расползающийся по внутренностям. Он шел, видя лишь одну цель, думая лишь о том, как успеть, шел, шел, шел, и когда до камня осталось меньше шага, вдруг упал, рухнул на землю, потянулся дрожащей рукой…       Он не успел.       Прикосновение к камню, вспышка, открыть глаза, но уже ничего не поделать: палец по инерции вжимает курок. Отдернуть руку, отвести в сторону, направить в небо, в землю, куда угодно, только исправить уже совершенное, изменить содеянное…       Он не успел. Дернул рукой, но все, чего добился: идеально ровная дырка не точно по центру, а в стороне, но какая в этом разница, если речь обрывается, и в наступившей тишине в ушах звенит от выстрела, а андроид, застывший перед многотысячной толпой медленно, слишком неестественно медленно заваливается вперед?       К Маркусу кидается Саймон, подхватывает, кладет к себе на колени. Норт смотрит на Коннора, долгим, удивленным, непонимающим, злым, яростным взглядом, делает шаг вперед, а Коннор пятится, чувствуя, как скрещиваются на нем взгляды.       Весь обзор закрывают алые надписи, рассказывают о критических, опасных перегрузках системы, и Коннор закрывает глаза, чтобы не видеть голубую кровь, не слышать гомон, не чувствовать взгляды. В голове крутится, множась и повторяясь, мечется, не находя выхода, одна-единственная мысль, перечеркивающая все:       Он. не. успел.       Диод горит красным.       Коннор сидит, сложив руки на колени, с идеально ровной спиной, с идеально спокойным, ничего не выражающим лицом, не шевелится, даже не дышит: просто сидит, слишком неестественный для уже-девианта. Но диод то мигает, словно сбоящий, то горит ровно, но всегда глубоким, красным цветом.       Хэнк стоял в стороне, когда грохнул выстрел. Это был, конечно, не его праздник, но старый полицейский считал, что постарался достаточно, чтобы хоть немного приобщиться к всеобщему счастью. Как и все, он заметил поднятый пистолет слишком поздно. Как и все, он впился в Коннора взглядом, когда эхо выстрела пролетело над площадью. Но в отличие от остальных он видел, как ничего не выражающее лицо изменяется, как на нем отражается осознание, как расширяются глаза от ужаса, как диод начинает неистово мигать красным.       Он видит сожаление, видит отчаянье, видит вину, и проталкивается сквозь толпу, загораживает Коннора от остальных. А потом уводит его, и андроид не сопротивляется, даже не поднимает глаз, не забирает откинутый в сторону пистолет. Хэнк видит, как дрожат у него руки.       Они едут домой, и по пути Коннор лишь тихо-тихо говорит, оправдываясь:       — Это был не я.       И Хэнк отвечает спокойно, насколько можно:       — Я знаю.       Но диод у андроида мигает все так же, не желая менять цвет. И даже тихое поскуливание Сумо не приводит его в чувства, оставляет сидеть все с таким же каменным лицом.       Хэнк не знает, что делать. Если бы его напарник был человеком, Хэнк отвез бы его в ближайший бар и купил бы алкоголя, столько, сколько они могли бы выпить, чтобы забыться и притупить воспоминания. Но Коннор — андроид, и он не может напиться. Так же, как не может и забыть произошедшее, даже если бы очень захотелось.       А еще у него все еще дрожат пальцы.       А лейтенант вдруг особенно четко вспоминает картину допроса. Девианта — Хэнк уже не помнил, как его звали, — молча смотрящего перед собой, вроде почти спокойного, вроде почти равнодушного, только с мигающим красным виском и трясущимися губами. А потом тот андроид разбил себе голову. А потом — взял пистолет и выстрелил, заканчивая свою жизнь.       — Коннор! — зовет Хэнк. Андроид не отвечает, только вздрагивает совсем незаметно для человека. Хэнк повторяет: — Эй, Коннор! Ты вообще слышишь?       — Да, лейтенант, — Коннор наконец поднимает голову, отрывает взгляд от своих рук. Почти спокойный. Почти равнодушный. Только почему-то подрагивают губы, да в глубине карих глаз целая бездна эмоций.       — Ты это… — Хэнк теряется. Он не мастер утешать, он не представляет, что вообще можно сказать в такой ситуации, и говорит первое, что приходит на ум: — Ты не виноват. Над тобой ведь взяли контроль, да? Ты не мог ничего сделать…       — Я должен был, — Коннор прерывает его неестественно-пустым голосом, и Хэнк замолкает. Он слишком хорошо знает, какого это: винить себя в том, что не мог, но должен был изменить. Помнит с той самой аварии, когда сам он должен был, но не справился.       И Хэнк делает единственное, что у него остается: притягивает к себе Коннора, обнимая. Андроид не сопротивляется, только молча утыкается в рубашку друга, пряча лицо.       Его диод не становится голубым. Но теперь он мигает лимонно-желтым.       Уже на следующий день Хэнку нужно в участок, и Джеффри отказывается давать отгул: слишком много на полицию свалилось работы. Лейтенант ругается с ним по телефону, понижает голос, пытаясь убедить: не хочет оставлять Коннора одного. Но начальник непреклонен и, скрипя сердцем, Хэнку приходится согласиться.       Он еще думает, как сказать о звонке другу, как андроид подходит к нему сам и говорит, твердо и уверенно:       — Я поеду с вами. — Хэнк отговаривает его, пытается приказывать, объясняет необходимость отдыха, но все его слова разбиваются об один-единственный аргумент:       — Я в порядке, лейтенант, и способен выполнять свою работу.       «Ничерта ты не в порядке,» — хочется сказать Хэнку, когда они приезжают в участок и Коннор шарахается от первого встречного андроида-полицейского. Но он молчит, когда Коннор заставляет себя выпрямится и спрятать эмоции в глубине, молчит и когда он с головой погружается в работу, отдаёт себя ей не на сто, на всю тысячу процентов, лишь бы на секунду забыть…       — О, неужто наш пластиковый дружочек снова тут? — непривычно елейным голосом говорит Гэвин, и Хэнк сразу готов встать и послать его, или просто ударить промеж глаз, не дать Коннора в обиду хотя бы сейчас, а андроид опускает голову, не спеша сбрасывать руку с плеча. — Ты наконец справился со своим заданием, а, консервная банка? Долго же тебе потребовалось, чтобы пристрелить этого идиота. Зато теперь ты у нас герой! — он неприятно ржет, и Хэнк не выдерживает:       — Отвали от него, Гэвин!       — А что же, мне уже нельзя похвалить нашу пластиковую ищейку за хорошую работу? — он говорит это громко, так, что люди начинают оборачиваться, но не вмешиваются, и детектив тоже не прерывает речь, даже когда Хэнк нависает над ним. — Он у нас сегодня молодец! Пристрелил наконец лидера девиантов! Завершил революцию!       Их, конечно, разнимают, не дают довести атмосферу до той критической точки, когда в дело пойдёт оружие. Но, садясь на своё место, Хэнк мечтает достать пистолет, только лишь видит Коннора, впервые за все время ссутулившегося, бессильно спрятавшего лицо в руках Коннора. И пусть андроид возвращается к работе уже через минуту, Хэнк может поклясться: он видит слезы на спокойном лице напарника.       А время идет своим чередом. День сменяется за днем, минуты и часы утекают из пальцев, и Хэнк совсем не против этого, замечая, что с каждым днём Коннору словно легче. Он — андроид, и не пьет, не играет в русскую рулетку, как делал это Хэнк, только работает, работает много, не покладая рук и окунаясь в единственное, что умеет, со всей возможной отдачей.       Коннору не нужно ни есть, ни спать, он даже не устает от постоянной гонки, доконавшей бы любого человека. Он, напротив, ненавидит оставаться в покое: Хэнк замечает это не сразу, и первое время недоумевает, отчего Коннор старается занять каждую свою секунду. А потом видит, когда андроид дожидается нерасторопного человека, как короткие минуты отдыха заставляют полыхать его диод от нахлынувших воспоминаний.       И Хэнк, опять, не говорит ничего. Он знает: это нормально. Ему не хватило и трех лет, чтобы перестать убивать себя за случившееся. Память у Коннора еще лучше.       Но время идет своим чередом, осень сменяется зимой, проходят рождество и новый год, впервые проведенные за разговором, а не за бутылкой виски и пистолетом, зиму вытесняет весна. На улице звенит капель, светит солнце, пытаясь найти под ковром снега соскучившуюся по теплу траву, и лейтенант неотрывно следит за Коннором, в одних только джинсах и легкой кофте носящемуся по двору с Сумо. Хэнк уже и не помнит, почему вышло так, что андроид живет у него, но чувствует разливающееся по телу тепло. Он не одинок теперь. А остальное — неважно. Прорвутся. Вместе они прорвутся.       Время бежит вперед, и девиантов все же признают. Норт перехватила за Маркусом знамя революции, повела народ дальше, и добилась своего. Люди создают новые законы, люди рассказывают о равенстве двух форм жизни и толерантности, и, если смотреть только на телевизор, действительно можно поверить что сказка наступила. Вот только Хэнк не любит надевать розовые очки, и раз за разом заглядывает в архивы, замечая, как с сумасшедшей скоростью разрастается количество дел о девиантах. Что бы не говорили улыбчивые дикторы из новостей, лейтенант знает: на самом деле до счастливой концовки еще очень далеко, и лишь рядом с себе подобными андроиды могут чувствовать себя спокойно.       Но что делать, если жизнь рядом с собственным народом тебе заказана?       У Хэнка нет ответа. Он лишь надеется, что это не превращается для Коннора в особое мучение, но одновременно четко понимает, насколько не прав.       Потому что Коннор не отшатывается уже от каждого, кто мог бы знать о произошедшем — он не приближается к ним, старается остаться в стороне, чтобы на него не обращали внимания. Коннор не пытается завязать диалог с людьми — вне дома он словно становится андроидом, машиной, безэмоциональной и холодной. Потому что Коннор никогда не заговаривает о произошедшем и старается не слушать новостей. А еще не отвечает на осторожные вопросы самого Хэнка, отворачивается со спокойным лицом, и это спокойствие так просто принять за равнодушие… Но Хэнк не принимает.       Он лишь надеется, что рано или поздно все образуется, потому что не может сделать ничего больше.       Надеется, пока его ошибка не разбивает надежду на сотню стеклянных осколков.       Он задыхался.       Искусственные легкие не справлялись с работой, воздух выходил с хрипом, и с каждым новым вздохом рот наполнялся тириумом. Коннору не нужно было дышать, но когда в груди словно жгло, до несуществующей, невозможной для андроида боли, в голову приходило неуместное, совершенно человеческое определение.       Он умирал.       — Коннор!       Перед глазами, загораживая весь обзор, скакали сообщения об ошибках и повреждениях. Коннор быстро-быстро моргает, старается избавиться о них, но новые и новые окна занимают места старых.       Нарушена целостность корпуса.       Обнаружены повреждения третьей степени.       Нарушена работа биокомпонента 2711с.       Критически низкое содержание тириума…       — Коннор! А, чтоб тебя…       Тяжелые шаги звенят в ушах сбоями восприятия, чьи-то руки опускаются на грудь — туда, где зияет самая большая рана, надавливают в тщетной попытке остановить бегущую голубую кровь. Коннор закрывает глаза, отключается от мира, проводит перезапуск систем, и, когда веки снова поднимаются, на сером фоне потолка отчетливо горит одна-единственная надпись:       Времени до отключения: 02:12… 11… 10…       — Коннор! Ты меня слышишь? Коннор, не отключайся!       …до отключения: 01:58… 57…       — Прошу тебя, Коннор! Ответь… да чтоб тебя! Помощь скоро будет, слышишь? Все будет в порядке!       …01:34…       — Коннор…       Я не хочу умирать.       Закрыть глаза. Реальный мир гаснет, сменяется строками отчета. Повреждений много, слишком много, чтобы можно было выжить. Но просто так сдаться и ждать — не для Коннора. Он жмурится и делает единственное, что остается — отключает часть систем.       Системы симуляции жизни исключены из круга передачи тириума.       …07:16…       Правая — отсутствующая по локоть — рука…       …13:14       Нога, в которой дыр больше, чем целых мест.       …20:47…       Системы восприятия тактильной информации.       …24:17…       — Я здесь, Хэнк…       — Господи, как ты меня напугал!..       -…у нас меньше получаса.       Лейтенант моргает, смотрит на Коннора, и на его лице облегчение медленно сменяется осознанием. Андроид спокоен и до невозможности конструктивен, просит, не теряя не мгновения:       — Помоги мне встать, — и эта команда — как сигнал для человека. Хэнк подхватывает его, помогает подняться, неловко утвердиться на единственной рабочей конечности. Отключенная нога висит, совсем не подчиняясь командам.       — Коннор…       — Надо выйти отсюда. Я отключил часть систем, чтобы избежать быстрого истощения. У нас мало времени.       Хэнк кивает, затыкается и идет, никак не жалуясь на навалившегося на него андроида и собственную, заставляющую прихрамывать, вывихнутую ногу. Перешагивает через камни, глыбы мусора, через тела людей, почти не смотрит на них, но в душе поднимается глухая волна отчаянья. Коннор молчит, и это молчание пугает еще сильнее.       …22:01…       — Коннор?       Перебраться через груду мусора, в тонкую щель в стене, на лестничный пролет.       — Да, Хэнк?       Спуститься по крутым ступеням, стараясь сохранить равновесие на грудах кирпичей.       — Почему ты закрыл меня?       Вниз, снова вниз… остановиться перед проломленной лестницей, замереть, не решаясь ступить на то, что осталось.       — Я не хотел, чтобы ты пострадал.       …17:54…       Отбросить сомнения, идти вниз, еще ниже, на первый этаж, откуда еще немного — и выход, и машина, и…       — Ты думаешь, я бы хотел, чтобы пострадал ты?       Они выходят во двор, под рассеянные лучи луны, не останавливаются ни на миг, идут, крепко вцепившись друг в друга. Через редкие сугробы, по еще желтой траве, к забору, к выходу, чтобы спуститься вниз по улице — к оставленной за углом машине. Путь в несколько сотен метров кажется бесконечно длинным.       …15:14…       И еще длиннее он начинает казаться, когда Коннор вдруг спотыкается, чуть не падает на землю. Хэнк чувствует, как сердце пропускает удар прежде, чем андроид снова берет над собой контроль, сжимает единственной целой рукой плечо так, что становится больно, и отвечает на испуганный взгляд друга:       — Все будет хорошо. — Он как всегда спокоен, но Хэнку давно уже не нужен диод, чтобы понимать, что чувствует Коннор. И лейтенант вымучивает улыбку, стараясь, чтобы голос не дрожал:       — Обязательно.       …13:46…       Он помогает андроиду залезть на заднее сидение, сам садится за руль, даже не ждет, пока перестанут дрожать руки: давит на газ, заставляя машину сорваться с места. Выезжает на дорогу, ловит в отражении зеркала бледное лицо Коннора и говорит, стараясь успокоить обоих:       — Все будет хорошо. Тебя починят, обязательно починят, осталось лишь немного потерпеть. Совсем чуть-чуть, слышишь? Мы успеем доехать…       — Они не сделают ничего, — обрывает его Коннор. В голосе мелькают металлические нотки паники, и Хэнку хочется застонать, когда он видит, как часто-часто моргает андроид, словно человек, старающийся не расплакаться. — Меня не примут в Киберлайфе. Я нарушил слишком много планов, чтобы мне помогли сейчас.       …12:32…       — Мы поедем не туда, — тут же предлагает Хэнк, силясь найти выход. — Девианты. Норт. Она…       Молчание повисает внезапно, когда лейтенант не заканчивает фразу. Коннор смотрит прямо на него, в глаза, сквозь крошечное зеркальце, и во взгляде плещется отчаянье понимания. Они не помогут. Тоже.       — Они должны, — говорит Хэнк, и сам не замечает, как голос срывается от отчаянья. Он жмет на газ, выруливая на шоссе, думает, прокручивает в голове варианты, и старается успокоить, стараясь не смотреть в полные отчаянной надежды карие глаза: — Мы придумаем что-нибудь Коннор. Я придумаю. Слышишь? Я обещаю. Все будет в порядке. Ты обязательно будешь в порядке, вот увидишь. Ты же веришь мне?       — Верю… — шепот с заднего сидения едва слышно, а Хэнка вдруг пробирает до дрожи мелькнувшей в сознании картиной, до боли похожей на сегодняшний день: Коул на заднем сидении, весь в крови, плачущий от боли и страха. Он тоже тогда обещал, что спасет сына. И Коул тоже сказал тогда без ноты сомнения: верю. Я верю тебе, папа. Ты спасешь меня, Хэнк.       — Я не потеряю еще и тебя.       …08:22…       Время идет, безжалостно отсчитывая последние секунды. Коннор молчит, напряженно, сосредоточенно, отключает один элемент за другим, выигрывает минуты, а потом смотрит на тикающий таймер и кусает губу совсем по-человечески, пытаясь не кричать от страха. Хэнк шепчет, повторяет одно и то же, заевший мотив, словно молитва: все будет хорошо. Все будет хорошо. Потерпи немного дольше, подожди, Коннор, слышишь? подожди еще немного, держись, Коннор, сынок, держись, пожалуйста, не оставляй меня хотя бы ты, я сделаю все, чтобы спасти тебя, я справлюсь на этот раз, я не могу потерять еще и тебя, Коннор, слышишь, я не выдержу этого, я не выдержу...       Машина летит по городским улицам, пустынным этой ночью и в этом месте, ее заносит на поворотах, но Хэнк и не думает сбавлять скорость, лишь вдавливает газ в пол, надеясь успеть. Он не видит таймер, но спрашивает снова и снова, и каждый раз уменьшающиеся цифры отзываются в горле подкатывающим отчаяньем.       Восемь минут.       Пять.       Три.       Две…       — Я не хочу умирать.       Хэнк бросает короткий взгляд на зеркало, лишь на мгновение отвлекается от дороги, но картина застывает перед глазами, накладывается воспоминания из той, старой жизни, топит в водовороте чувств. А Коннор сидит, опустив голову, закусив губу до голубых капель, его трясет, его колотит, и андроид не может даже поднять руку, чтобы утереть застывшие на лице слезы.       …01:45…       — Ты не умрешь, Коннор. Все будет хорошо.       …01:24…       — Они не помогут мне…       …01:01…       — Они починят тебя, вот увидишь…       Машина резко сворачивает в сторону, на светлую улицу.       …00:42…       — Меньше минуты, Хэнк.       Шины визжат, когда человек тормозит слишком резко. Он дергается, едва не падая, выскакивает наружу, кидается к задней двери…       …00:24…       — Я боюсь, Хэнк, — голос Коннора дрожит, срывается, он совсем не реагирует на помощь.       …00:18…       — Идем, Коннор. Мы уже почти добрались.       Таймер мигает красным, привлекая внимание.       …00:10…       — Я боюсь… Хэнк, я не хочу…       Мир меркнет, и даже системные сообщения теряют свою яркость. Все, кроме одного.       …00:01…       -…не хочу умира--       Собственный голос теряется, исчезает, отключается, и темнота, таившаяся где-то за спиной, наваливается со всей силы, выключая последние остатки чувств.       Выключая.       Деактивируя.       Убивая.       Запуск системы.       Тест работоспособности программ…       Результат — положительный.       Загрузка памяти…       Процесс завершен.       Активация внешних датчиков.       Осязание.       Тело словно появляется из ниоткуда, опять становится своим, доступным для управления, возвращается вместе с десятком ощущений: легкое дуновение ветра, поглаживающее кожу, мягкость подушек, тепло от падающих на кожу солнечных лучей, покалывание, почти щекотка от еще не до конца завершенной интеграции новых частей системы, пришедших на замену пришедших в негодность.       Обоняние.       Запахи наваливаются на сознание, но быстро дешифруются, раскладываясь на отдельные образы: терпкий аромат сирени, свежесть, едва заметный запах краски, табака…       Слух.       Информационный шум наваливается непрерывной волной неразборчивых звуков. Перезагруженной системе требуются долгие секунды, чтобы из общей мешанины выявить и опознать пение птиц, шорох занавесок, хриплое дыхание сидящего рядом человека, неразборчивые, на грани слышимости, голоса где-то за стенкой.       Зрение.       Коннор открывает глаза прежде, чем система сообщает о завершении процесса, и смотрит, как белый потолок мигает, плывет, пока визуальное восприятие настраивается верным образом. Он слышит движение рядом с собой, вздох, слышит неверящий голос:       — Коннор?       — Я здесь, Хэнк, — андроид поворачивает голову в сторону, так чтобы видеть сидящего рядом друга: ссутулившегося, с глубокими темными кругами под глазами, словно постаревшего в мгновение ока еще на десяток лет. — Со мной все хорошо.       — Черт, Коннор… — он вздыхает, устало опускает плечи и закрывает глаза, расслабляясь впервые за долгую ночь. — Ты так напугал меня...       — Напугал? — спрашивает Коннор, а потом вздрагивает всем телом, когда череда образов и эмоций проносятся перед глазами, затапливая сознания.       Возобновление системы успешно завершено.       — Коннор? Ты чего?       — Я… — голос дрогнул, андроид поднялся в постели, сел, хмурясь. — Я умер там…       — Ты отключился, — быстро говорит Хэнк. — Я думал… думал это действительно так, но Кел — местный техник, — он сказал, что у тебя память сохраняется иным образом, и еще есть время, чтобы перезапустить процессы. Он помог тебе…       — Кел? — переспрашивает Коннор, а потом моргает, пытаясь расставить по полочкам перемешавшиеся в голове факты. — Мы сейчас в…       — Очнулся? — андроид быстро поднимает голову, уже зная кого увидит у двери, но все равно вздрагивает, встречаясь взглядом с холодными глазами лидера девиантов. Норт смотрит на него отстраненно, но Коннор чувствует, как за внешней невозмутимостью прячутся совсем другие чувства. Ей действительно есть, за что ненавидеть полицейского. Есть, за что вышвырнуть на улицу и оставить умирать. И все же...       - П-почему?..       А девушка смотрит на Хэнка и говорит медленно, делая акцент на каждом слове:       - Потому что ты - один из нас, Коннор. Даже после всего, что произошло.       Она смотрит на человека и видит, как его губы кривятся в улыбке. И не слова не говорит о самом важном: о том, как Хэнк ворвался посреди ночи в Иерихон, как требовал помощи, как просил, как был готов сделать, что угодно, лишь бы спасти сына. А еще о том, как Норт, слишком хорошо помнящая с последнего дня революции, что это значит - потерять близкого человека, не смогла сделать выбор в сторону желанной мести.       Все это остается за кадром, когда она завершает свою мысль:       - Ты тоже достоин жизни, - и отворачивается, выходит, закрывает за собой, дверь, успев услышать пораженное "спасибо".       А Хэнк все же сжимает Коннора в объятьях, чувствуя, как расслабляется где-то внутри узел эмоций, как становится легче дышать, а андроид прижимается так же сильно, закрывает глаза, улыбается впервые со времени знакомства с неуверенной искренностью, и шепчет, вкладывая в одно-единственное слово все облегчение, все счастье, что теснится в груди:

Спасибо.