Ты - исключение

      Неоновые огни озаряют тела, в странной пляске извивающиеся на танцполе под новомодную музыку, которую Арс почти не воспринимает, глубоко погрузившись в собственные мысли. Его холодный взгляд блуждает по оголенным бёдрам, исколотым венам, чьи обладатели бессмысленно дергаются в такт громким звукам, получая нереальный кайф от творящейся внутри них реакции. Молодые, глупые, они правда считают, что жизнь вечна и наркотик - лучший способ превратить серые будни в яркое волшебство, которому в их наивном разуме нет ни конца ни края.       И ни один не знает, что до тридцати лет доживёт лишь сорок один человек из ста находящихся здесь.       Арс отпивает ещё виски, осматривая безвкусную обстановку клуба с нескрываемым безразличием. Вместо такого времяпрепровождения он предпочел бы отправиться домой, но не смог отказать Антону — не в первый и точно не в последний раз — хотя происходящее вокруг снова убеждает его, что стоило. Шаст не умеет выбирать клубы, и вечно попадает в какие-то блядушники, таща за собой Арса, и мотивирует это тем, что без него будет скучно. И Арсений ведётся раз за разом, изменяя собственным давно устоявшимся привычкам, утешаясь тем, что сможет побыть с мальчишкой подольше, пусть и в совершенно отвратительном месте.       Но сегодняшний вечер бьёт все рекорды.       Кажется, что здесь собралось все отребье великой столицы — худшие представители высшего класса, современной элиты общества. Забавно наблюдать, как из расширенных от наркотиков зрачков исчезают осознанность, нравственность, мораль — словом все то, что делает человека не только биологической оболочкой, но и чем-то гораздо большим, настоящим, а порой даже великим. Арс вглядывается в искаженные удовольствием черты и видит, что прав — теория подтверждается из раза в раз, не теряя своего значения даже сквозь полотно столетий.       Ох уж эти пропащие поколения.       Он давно привык смотреть на людей, как на кусок дерьма, и не изменяет закалённой тысячами примеров привычке и по сей день. Старше или младше, мужчины или женщины, венценосные особы или наркоманы в подворотне — не важно, все выглядят для него одинаково. Он знает, чувствует, осязает — в каждом из них прочно сидит червоточина, медленно отравляя весь организм первосортным ядом саморазрушения. Чуть раньше или чуть позже, но все они однажды обязательно обнажат её перед другими, порой в самых незначительных вещах. Будь то случайная ссора или же приевшееся выступление для публики — разницы не существует, потому что суть, являющаяся миру, всегда одна и та же.       Гниль.       Мерзкая и зловонная, она ползет из них, подобно гадкому существу, извивается, лицемерно прикрываясь ничего не значащими фразами: «Я же не знал!», «Ты для меня дороже всех», «Это на благо общества», и многими, многими другими. Арсений научился различать их все и больше не верил в то, что когда-нибудь встретит человека, а не просто биологическое существо, запрограммированное на удовлетворение своих потребностей. Сегодня эгоизм и ложь уже не кажутся чем-то из ряда вон выходящим, их превозносят по всему миру, упиваются ими, захлебываются нескончаемым потоком, и люди постепенно забывают о том, что изначально делает их людьми. На этой щедрой почве мгновенно вырастают прочие пороки: жадность, алчность, гнев, зависть, и Арс с мрачным удовольствием наблюдает, как разлагаются прогнившие души, пожираемые тьмой, пламенеют ядовито-зеленым, ссыхаясь в бесполезную коросту.       Но, как и всегда, на каждое правило находится своё исключение.       Для Арсения им стал Антон.       Его душа сверкала так ярко, что мужчина в начале не поверил тому, что видел — чистый теплый свет лился из горящих жаждой жизни глаз, согревая все вокруг себя, и ему на миг почудилось, что даже его ледяное сердце сможет ожить в этих лучах. И пусть Шаст выглядел абсолютно нелепым — привлекательным в нем было все и ровно ничего — Арсений не мог отвести взгляда. Тот смотрел доверчиво, открыто, и как-то сразу прильнул к Попову, а он допустил это, открыл мальчишке двери в свою жизнь.       Просто не смог отдать двухметровое солнце кому-то другому.       Арс сомневался из раза в раз, подолгу препарировал Антона льдом темно-синих глаз, будто скальпелем, пока тот заливался нежным румянцем, и все равно не находил того, что видел в других постоянно. Антон не был святым, но так отчаянно стыдился пороков, что тьма в его душе не успевала даже зародиться, мгновенно сгорая в золотистом свете. Это завораживало, и Арсений забывал обо всем другом рядом с ним — мир сужался до одного только Шаста, и это казалось правильным.       Арс и правда верил, что просто наблюдать со стороны ему будет достаточно.       Пока Антон не коснулся его — не дружески или по работе, а по-особенному и всё полетело в тартарары.       Удар тысяч молний, цунами — ничтожно малое сравнение, потому что ощущения в тот миг превышали их во сто крат. Арс и не собирался позволять себе подобного, но хватило лишь одного раза, чтобы подсадить его на дозу, как гребаного торчка. Он боролся — с Антоном, с самим собой, но вскоре их контакт стал потребностью, как глоток воды или воздуха, без которого жизнь теряла весь смысл.       И какая же это божественная ирония - заставить древнего демона зависеть от жалкого человека.       Шаст стал исключением — во всех отношениях, на любом уровне. Ему позволено то, что не разрешено другим — он знает настоящего Арсения, того, который не улыбается камере, а предпочитает молчание, смотрит мрачно, тяжело, и рядом с которым люди чувствуют себя неуютно. Он подавляет других и его боятся, но Антон лишь улыбается — смущённо, иногда робко, и неловко садится рядом, создавая уютную тишину, в которой мужчина находит свое успокоение. Хотя порой даже Шаст весьма умело выводит его из себя, и пусть не нарочно, ярость Арса от этого ничуть не утихает.       Напротив.       Разгорается адским пламенем, над которым он уже не считает себя единственным властителем.       Даже сейчас, когда они сидят в этом чертовом клубе, и Арс опрокидывает в себя шестой стакан виски, гнев сжигает его с той же непреодолимой силой. Он смотрит на Антона без тени улыбки — парень сидит рядом с ярко накрашенной девицей, прилипшей к нему, как банный лист, и увлеченно рассказывает ей какую-то смешную шутку. Наманикюренные пальчики медленно подбираются к длинному бедру, и Арс сильно затягивается никотином, прикидывая, как лучше выебать непослушного мальчишку — поставить раком, уткнув лицом в кресло, или же опрокинуть на барную стойку, привязав к шесту? Оба варианта кажутся одинаково приемлемыми, и он всерьез думает о том, чтобы исполнить их прямо сейчас.       Всё равно никто не сможет ему помешать.       Вместо этого он встает, игнорируя вопросительный взгляд Шаста, и уходит в туалет, где долго плещет в лицо холодной водой, пытаясь прийти в себя. Из отражения на него смотрит обычный человек — только языки пламени в черных зрачках выдают демоническую сущность, распаленную бесполезной ревностью. Он бьёт в стекло в ту же секунду, сильно, со всего маху, и кровь из рассеченных осколками сосудов щедро льется в раковину, на пол, окрашивая неестественно белое в приятный глазам алый цвет. Все это бесполезно, не поможет никак, и надо убираться отсюда скорее, пока он не совершил того, о чем после будет сильно сожалеть. — Всё в порядке?       Обеспокоенный Антон стоит за его спиной, встревоженно вглядываясь в склонившегося над раковиной Арсения. Он медленно разворачивается, уже заготовив удобоваримую ложь, но натыкается на любопытный взгляд той самой девчушки, заглядывающей в туалет сквозь приоткрытую дверь.       Сука.       Бомба внутри взрывается мгновенно, и он безвозвратно теряет контроль — чека выдернута, давно отброшена в сторону, и зажимать гранату голыми руками больше не получается. Шаст изумлённо выдыхает, когда Арсений впечатывает его в стену и целует жадно, яростно, до крови прикусывая пухлые губы. Девица испуганно охает, но Арсу этого мало — она, и вообще все должны понять, что этот человек только его.       Его, и ничей больше.       Он метит свою территорию — облизывает, рычит, кусает, удерживая лицо Шаста в ладонях, почти срываясь в режим зверя: ещё чуть-чуть и никакие силы не оттащат его от Антона, который почему-то совсем не сопротивляется. Арс отстраняется сам, недоверчиво смотрит в потемневшие глаза напротив и умирает во второй раз, читая в них то, о чем молился каждую ночь, погибая в адских муках.       «Бери» полыхает ярче огней в болотной радужке, утягивающей его на самое дно трясины. «Это давно твоё.»       Он воет в голос, не сдерживаясь, и дверь почти слетает с петель, удержавшись лишь на честном слове. Арс хватает мальчишку за горло, ощущая под пальцами заходящийся пульс, впивается в губы, которые сами раскрываются навстречу, рождая тихий, полный муки стон. Антон судорожно цепляется за его плечи, послушно раздвигает колени и дрожит, так сладко, безудержно, что зародившееся между ними безумие становится мощнее с каждой секундой. Арс вылизывает его рот, горячий и влажный, слепо шарит руками по телу — к чёрту рубашку, треск которой грохотом отдается в голове, но ему всё равно: лишь бы скорее добраться до распаленной диким жаром кожи. Шаст глухо всхлипывает в ответ, льнёт сам, и эта его отзывчивость раскаляет Арса до бела — нужно безудержнее, быстрее, потому что ждать давным-давно стало невозможно.       Не с этим человеком.       Джинсы сгорают на теле мальчишки, но тот и не чувствует, поглощённый другими ощущениями — Арс смачивает слюной стоящий сосок, давит на него языком, нарочно задевая острыми зубами. Антон хрипит, гнётся в пояснице, пока Арсений накрывает его ягодицы сверху, сжимает, оттягивая в стороны, влажными пальцами касаясь плотно сомкнутого кольца мышц. Там девственно узко и надо растянуть, подготовить, откуда-то взять сил самому не сорваться раньше времени, и это, блять, почти непосильная задача. Дикий огонь пожирает внутренности со смачным хрустом, но Арс приказывает себе держаться.       Так долго, как только сможет.       Он проталкивает фаланги внутрь, слыша, как сбивается чужое дыхание, и собственная грудная клетка заходится от парализующего волнения. Времени мало, слишком, и он просит расслабиться, целует взмокшую кожу на шее, шепчет, ощущая, как мальчишка медленно поддается его увещеваниям. Воздух вокруг них тяжелый, удушливый, но внутри оказывается ещё горячее, и этот манящий жар становится последней каплей — Арс ясно понимает, что больше не выдержит такой изощрённой пытки.       Его предел остался позади давным-давно.       Он прижимает Шаста теснее, закидывает длинную ногу на свое бедро, и упирается в него, невероятным усилием заставляя себя неторопливо ввести внутрь набухшую головку. Возбуждение выламывает, просит сорваться, войти сразу до конца и трахать мальчишку, пока тот не кончит несколько раз, скулежом взмолив о пощаде. Арс сцепляет зубы и продвигается медленно, буквально по миллиметру, чувствуя жгучую боль в плече — Антон впивается в него до крови, глотает соленые слезы, крепко стискивая руки на широкой шее. Долгая, ужасно долгая минута, полная тысячи просьб, но Антон постепенно привыкает, раскрывается, позволяя проникнуть полностью. Арс осторожно выходит обратно, делает пару неторопливых фрикций, и, рыкнув, срывается, понимая, что Шаст готов.       Готов для него одного.       Он вбивается по самые яйца, с громкими пошлыми шлепками кожи о кожу, до красных отметин сжимая пальцы на узких бедрах. В Антоне невозможно горячо, и Арс почти плавится, продолжая вколачиваться в гибкое тело, задыхаясь от его отклика — мальчишке ещё больно, но в это ощущение вдруг врывается что-то сладкое, острое, и Шаст изумлённо распахивает глаза, стонет жалобно, прижимаясь к удерживающему его Арсению еще теснее. Сумасшедшая пляска, обжигающие поцелуи-укусы, тягучие волны в паху — слишком много всего, что никак не может продлиться долго. Арс целует Антона, и тот крупно вздрагивает, вцепляется в его волосы, срываясь на крик — хриплый, надсадный, от которого внутренности выкручивает наизнанку.       Теплая сперма на животе, отголоски чужого дикого удовольствия приводят в неистовство — Арс толкается ещё глубже, ощущая, как сжимает его в себе Шаст, и кончает с глухим рыком, смыкая зубы на солёной от пота коже в основании шеи. Антон принимает всё, и обмякает, обессиленный, когда Арсений медленно выдыхает, ощущая внутри гулкую долгожданную тишину. Он осторожно выходит из потерянного Шаста, стараясь не причинить боли, не ранить неосторожным движением. Дыхание рвётся из груди хрипами и думать невозможно, трудно, хочется лишь оттолкнуть наплывающую реальность подальше от них, разморенных и уставших.       Мальчишка отключается прямо на его руках, и Арс облегчённо вздыхает — говорить на сегодня сверх его сил.       Он бережно поднимает Антона, прижимает к груди, оглядываясь по сторонам — взор ещё замутнен возбуждением, но и это скоро сойдет на нет. Он выходит из туалета с Шастом на руках, осматривает толпящихся вокруг людей, пока за его спиной зеркало возвращается на место, и кровавые подтёки исчезают, превращаясь в дым. Люди в зале, не видя их, резко замирают, словно внезапно уснули: стаканы падают из чьих-то рук, кто-то оседает наземь, как та наглая девица, пока Арс идёт мимо них — и каждый забывает всё, что произошло с в этот вечер. Где-то в кабинете охраны камеры перестают писать, а техника вдруг начинает барахлить — память стирается с компьютеров в одно мгновение, навечно исчезая с жестких дисков.       Арс останавливается, обводит безмолвную толпу тяжёлым взглядом, и исчезает, растворяясь в сгустившейся вокруг темноте.