The song of my heart.

Я загорелась, когда впервые увидела тебя. В Попс, ты помнишь? Я восхищалась твоими зелеными глазами, которые продолжали смотреть не на меня, от чего горькая обида закрадывалась в голову, а сердце сильно сжималось тисками. Светлыми локонами, заплетенными в тугой хвостик, который так хотелось развязать и зарыться носом в твои волосы, от которых, как я позже узнала, невероятно приятно, до покалывания на кончиках пальцев, пахнет клубникой, твоими цветочными, опьяняющими духами и тобой. Восхищалась твоим милым личиком, когда ты улыбалась ему, а не мне. Блять, плевала я на этого Арчи. Может, ты не замечала, но я смотрела только на тебя. «Будем друзьями!» — сказала я, на самом деле желая быть не просто какими-то друзьями. Чем-то большим, намного большим — я чувствовала, что так и будет. Надеялась, так сильно, что иногда слепая вера делала подушку мокрой, а под глазами появлялись ужасные синяки. Я поцеловала этого идиота Эндрюса, чтобы защитить тебя. Не представляешь, как было мерзко, отвратительно и неприятно, хоть я и пыталась представить тебя на его месте. Но ты неповторима, ты прекрасна до невозможности, до мурашкек по коже. А Эндрюс тот еще ублюдок, и я не позволю разбить такому ангелу, как ты, хрупкое сердечко. Но я не смогла уберечь тебя. Ты все равно разбилась. Защитить, я хотела тебя защитить! Чёртов Арчи, детка, не понимаю, как ты в него влюбилась? Я пошла на примирение, переступив через обиды и принципы. Ради тебя, ради себя — я уже не могла без твоего запаха, твоей улыбки, твоего смеха, твоих очаровательных глаз, не могла без тебя, ведь было ужасно плохо, всё внутри сжималось и болело. Болело где-то в сердце, будто его безжалостно вырывают. Я видела твои глаза, когда ты в свою очередь увидела тот огромный желтый букет. Только я одна знала, что под желтыми цветами лежит один розовый. Только я, и поверь, осознание того, что ты скорее всего просто выкинула ту корзинку в мусор до сих пор неприятно, сильно бьёт прямо в душу. «Первое письмо». Я до сих пор помню наш с тобой первый, неповторимый и обескураживающий, такой прекрасный и незабываемый поцелуй. От тебя так приятно пахло клубничным шампунем, что я чуть не упала прямо перед всеми лисичками от ощущения твоей близости. Из моих уст чуть не вырвался громкий стон, когда ты легко оттянула мою нижнюю губу, а бабочки в животе снова устроили праздник, и, боже, как же было невыносимо целоваться с тобой, до покадывания в пальцах и завязывающегося узла в низу живота. Вкус твоих губ до сих пор летает в моей голове, и ничто не сравнится с ним, я готова поспорить на что угодно. Тогда я подарила тебе клубничный блеск, и ты не представляешь, как счастлива я была, замечая, что ты всегда пользуешься только им, и как же мне хотелось снова ощутить твои губы на своих, до дрожи. «Второе письмо». Мне было больно, будто ты безжалостно всадила нож прямо мне в спину, когда я видела тебя с ним. Ты помнишь мой взор, когда он положил руку на твое плечо? Вроде бы безжалостный жест — но я видела твой взгляд. Бесконечная любовь, нежность выражалась в нём, и еле сдерживая слезы, я сказала, что-то типа «контроль Вероники Лодж пройден». Ах, знала бы ты, с каким усилием я говорила эти слова, противореча тогда самой себе. Знала бы, какой натянутой была моя улыбка. Знала бы, сколько слез тогда я выплакала в свою белоснежную постель. Знала бы, как невыносимо больно, как ужасно и неприятно чувствовать, что ты — не нужна. И как же я завидовала чёртову Джонсу, когда он так беспечно целовал тебя, как мне было обидно, что он может, а я — нет. Я думала, что он разобьет тебя. Хотела, чтобы разбил. Это чертовски, ужасно не правильно, но я желала, ждала, надеялась, что ты поймешь, что он — не тот. Хотела помешать, предупредить, но твои глаза почему-то светились счастьем, когда ты была рядом с ним. А я искренне не понимала — как меня угораздило влюбиться в тебя, проклятая Бетти Купер?! Но я преданно ждала. Ждала тебя, ведь только ты всегда сможешь найти ключ к моему израненному тобой же сердцу. Просто представь, как плохо, до горячих слёз, готовых вылиться из глаз, до неприятного и жгучего чувства в груди мне было, когда я услышала, что ты рассказывала Кевину. Кухня, ты, он, «люблю». Ты любишь его. Его, не меня. В полном отчаянии я решила подарить тебе еще кое-что, и купила браслет. Браслет из жемчуга. Ты с улыбкой приняла его, но для тебя это был просто дружеский подарок. Только я знала, что значит этот милый браслетик. В нём была скрыта вся боль и вся радость, всё хорошее и плохое. Наше. «Третий подарок». Когда идиот Джагхед кинул тебя, променяв на кучку змей, я поддерживала тебя как могла. Ты плакала мне в плечо, а я неловко, словно в первый раз обнимала тебя, чувствуя долгожданное тепло, хватаясь за любой повод быть к тебе как можно ближе, и тихонько, будто боясь спугнуть, говорила: «Все будет хорошо». Это плохо, ужасно и некрасиво, но я была рада, что вы расстались. Счастлива настолько, что хотелось петь. Тогда я сочинила тебе песню. Песню моего сердца. Которое ты нещадно разбила тем же вечером, сидя со мной в Попс. Ты кричала на меня, винила меня во всех смертельных грехах. Говорила, что я просто избалованная сучка. Я испугалась. Испугалась тебя. Мне было больно, мне было грустно, я была зла на тебя. А ты невозмутимо ушла, будто ничего и не было, оставив полностью разбитую, с застывшими на глазах слезами стоять посреди этого дурацкого кафе. Опять круги под глазами, опять бессонные ночи, опять прожённая в груди дырка, жгучая боль в голове, в душе — везде. Ты оттолкнула меня, ранила глубоко, но я все равно думала о тебе. Это нормально? Я стала настоящей мазохисткой. Мне было неприятно и ужасно больно думать о тебе, но я все равно продолжала вспоминать твои губы, твои глаза, твои волосы, твой смех, твою доброту. Моя душа болела при мысли о тебе, а сердце пыталось склеиваться и продолжало быстро-быстро биться. Ты подошла и хотела извиниться, а я оттолкнула тебя, как ты. «Пошли, Кевин». Я идиотка. Я винила себя в этом ровно до того момента, пока не встретила тебя в Попс. Ха, снова. Наши взгляды встретились, и я не смогла удержаться и не подойти, увидев твой заплаканный вид. Внутри всё сжималось — ты не должна плакать! Ты объяснила. А я? Я была в шоке. Моей девочке звонит серийный убийца. Моя девочка меня защищала. Я готова была наброситься на тебя с объятиями до хруста костей прямо в кафе, не обращая внимание на прохожих, и наконец подарить тебе свою песню, себя, всю себя без остатка. Но ты снова начала говорить про своего змея, улыбка с моих губ исчезла; а в твоих глазах появились искры. Будто не было между нами ничего — и так обидно, обидно, обидно. Опять разбитое сердце, опять солёные, уже привычные слёзы, опять злость на ебаную судьбу, что познакомила меня с тобой. Любить тебя больно. Похоже, я мазохистка. *** Бетти поражённо уставилась в стену, дочитав письмо, что дала ей Вероника недавно. — Ви… Ты… правда? — потрясённо, осипшим голосом промолвила Элизабет, смотря на сидящую рядом Ронни. — Хах, — та лишь усмехнулась, вспоминая те времена. Когда была лишь влюблённым подростком. Бетти притянула её к себе, будто собственнечески обнимая и прижимая к груди, проведя рукой по чёрным, словно смола, волосам. — Глупышка, — тёплая улыбка заиграла на губах Купер, а пара солёных слёз вырвалась наружу. — Сказала бы раньше.