Мир стал пустым без тебя.

Воздух давно должен был закончиться в таком маленьком помещении: народа здесь так же много, как алкоголя, мирно покоящегося на полу, как пачек сигарет, в беспорядке разбросанных на столе. Наконец, кто-то догадывается открыть окно и по комнате разливается живительная прохлада майского ветра. Сквозь поцелуй доносятся нескончаемые возгласы, но я лишь сильнее прижимаюсь к парню, пряча руки под одной из его любимых футболок. Бурчу что-то неразборчивое, оттягивая нижнюю губу, немного прикусывая её и вновь залечивая языком маленькие ранки. — Ничего против не имею, но заебали сосаться, — парень плюхается рядом на диван, оттягивая меня от Ромы. — Не могли бы вы отдохнуть немного? А то я уже переживаю — вдруг воздуха не хватит. Грозно осматриваю блондина, в то время как Рома лишь лучезарно улыбается, оголяя белоснежные зубы. Треплет меня по волосам, осматривая помещение и, взяв со стола пачку сигарет, отходит к приоткрытому окну. А я остаюсь сидеть рядом с Голубиным, в голове которого, почти наверняка, созревает новый план, как вывести меня из себя. — Необязательно было лезть не в своё дело, знаешь ли, — резко поворачиваюсь, оказываясь как-то слишком близко, и вижу на его лице усмешку — хотя, вроде, смешного я ничего не сказала. — Будь серьёзнее, Оль, — наклоняется ближе, проговаривая совсем тихо, — и тогда люди потянутся, — щёлкает по носу, покидая моё пространство. Пф, хоть на одного индюка меньше. Откидываюсь на спинку дивана, пытаясь прислушиваться к болтовне парней — они как раз решают, куда нам поехать после очередного концерта и где стоит остановиться. Разговор доносится обрывками. Напротив меня, полностью погруженный в ноутбук, сидит Олег и с поистине невероятной скоростью что-то печатает. Вот уж, кто совершенно безразличен к тому, о чем там толкуют ребята. Словно и не с нами вовсе. — Олег, — вытягиваю ноги вперёд, пытаясь коснуться плеча парня, но тот настолько увлечён, что и не слышит и не видит меня. — Савченко, блин. Отвлекается, наконец, от ноутбука и окидывает помещение беглым взглядом, наконец останавливаясь на мне. Читаю в глазах немой вопрос. — Чем ты так увлечённо занят, что не слышишь меня? — приподнимаю бровь, всматриваясь в черты лица. Он лишь отмахивается, вновь устремляя свой взгляд на монитор. Чувствую горячее, обжигающее дыхание на шее, а после — лёгкое прикосновение шершавых губ. Они медленно изучают каждый дюйм, уделяя особое внимание родинкам, не упуская ни одной, кружат по шее дорожками поцелуев. — Мы можем поехать к тебе домой, но если ты не хочешь, я пойму, — отстраняется назад, и мне приходится смотреть вверх, чтобы уловить, хоть какие-то эмоции на его лице. Он улыбается, но я вижу, что глаз эта улыбка не трогает — они остаются грустными. — Можешь поехать с ними, — кидаю кивок в сторону пьяной толпы, — тем более мне не так далеко ехать, со мной всё будет хорошо. — Я слишком влюблён в тебя, чтобы оставлять одну, — заключает в объятия, прижимая к себе, пытаясь дотронуться до губ. — Ты слишком пьян, — звонко смеюсь, притягивая парня к себе.

***

— Хватит снимать меня, — вытягивает руку вперёд, пытаясь отобрать камеру, — я в любом случае когда-нибудь отниму этот фотоаппарат. Покидает пределы кровати, завернувшись в одеяло и устремляясь в другой конец комнаты, присаживается на подоконник. — Но ведь ты сам позируешь мне. Тем более, если бы тебе не нравилось, ты бы не смеялся на всю комнату, пытаясь разбудить моих родителей, — смотрю на него сквозь камеру. Слишком идеален. Слишком красиво разбросаны родинки по телу, так и притягивающие взгляд. Слишком сложными, витиеватыми выглядят переплетения узоров, украшающих руки. Татуировка, покоящаяся на икре и та — «слишком». А слишком милые ямочки, когда он улыбается? Они так и просят, чтобы на них обратили внимание и обязательно потрогали. — Даже ебучий торшер погас только для нас, — шепчет на ухо, накрывая одеялом с головой, из-за чего становится трудно дышать. — Решил попеть мне на камеру или это новый действенный способ, чтобы её отобрать? — киваю на камеру, которая, к слову, всё еще записывала, и я прекрасно могла уловить малейшую перемену эмоций. — Хм, наверное, действенный способ выглядит, примерно, так, — он нависает сверху, целуя каждый миллиметр лица, оставляя яркие гематомы на шее. — «А шея твоя трепетала не только от поцелуев, но и сладкого привкуса риска», — тихо проговаривает на ухо, невзначай касаясь мочки уха. Я несильно выгибаюсь навстречу, жадно целуя и кусая его губы, в то время, как он одной рукой аккуратно проводит по изгибам тела, заставляя прижаться к нему сильнее, а другой — изучает грудь.

***

— Не могу больше ждать, — он вытаскивает меня на свежий воздух, вглядываясь в глаза и поглаживая большим пальцем по костяшкам руки. Неожиданно впивается в накрашенные губы, но напор быстро сменяется какой-то трогательной нежностью. — Сотрешь помаду и сам весь в ней будешь, — шиплю между поцелуями, притягивая парня за голову ещё ближе. Изо рта вырывается невольный стон, когда тело касается шершавой стенки. Рома тут же пользуется этим превращая поцелуй в более страстный, развязный. Спустя несколько минут, наконец, отстраняюсь от парня, убирая остатки помады с его губ, усмехаясь тому, что вышло даже за контуры. — Мы договаривались встретиться после выступления и поехать ко мне, — упирается подбородком об макушку, поглаживая по спине. — Я помню, ещё не настолько стара, да и концерт закончился только сейчас, а ты уже вылетел оттуда заранее, — упираюсь ладошками в грудь, приподнимая взгляд. — Это я тут старый? — заливается смехом, щипая за щёки. Каждый день просматриваю фотографии, видео, которые когда-то сама записывала в наш общий архив. Видеоотчёты с концертов, на которых ты так щедро делишься своей улыбкой. Ещё недавно мы собирались все это смонтировать, а после, комфортно устроившись перед экраном, просматривать и вспоминать каждый момент. А сейчас я совершенно одна. Прижимаю экран к сердцу, жадно ловлю каждую улыбку, каждую эмоцию, и вновь и вновь — по кругу. Я давно уже выучила твои слова, но каждый раз, когда я вновь сажусь за просмотр, то смотрю, будто впервые. Смотрю на свою самую любимую улыбку. Смотрю, как ты просто несёшь чепуху — такую пьяную, и сам не можешь удержаться от смеха, рассказывая истории из своей жизни. Вспоминаю, как ты вечно заправлял прядь волос мне за ухо, целовал в висок и нашептывал пошлые вещи на ухо, произнося при этом каждое слово так, что моё тело тут же реагировало. Тебя это безумно радовало, тебя это забавляло. Ты радовался этому больше, чем маленький ребёнок новой игрушке, подаренной ему мамой. Ты целовал меня. Страстно, трепетно, жадно. Напевал мне песни, укладывая спать, поглаживал по волосам, в которые так любил зарываться, приговаривая, что это твоё самое любимое место в мире. Где тепло, уютно и пахнет цитрусами. Но сейчас рядом со мной лишь одна единственная вещь, напоминающая тебя. Каждую ночь я прижимаю её к сердцу, вспоминая все, что ты мне говорил. Это, некогда белоснежная, футболка, наверное, уже насквозь пропитанная моими слезами. Прошёл почти год со дня твоей смерти, а она всё также отдаёт едва уловимым ароматом духов. Будто ещё вчера ты надевал её на встречу с парнями, а после тайно проникал ко мне ночью через балкон, проклиная пожарные лестницы, и то, что ты слишком стар для них, и когда-нибудь слетишь, так и не добравшись до любимой. Ты так спешил ко мне, чтобы уложить спать, всё, также напевая строчки из песен и зарываясь в изумрудных волосах. И каждый божий день, я включаю все твои любимые песни, прячусь под одной из подушек, давая волю эмоциям. А после срываюсь и почти дохожу до нервоза. Все губы давно искусаны, а слёзы текут из глаз при любом твоем упоминании. И часто виновником становлюсь я. Мне чертовски не хватает тебя. Не хватает твоих ночных признаний. Твоих слов о том, что отыграешь все эти концерты и прилетишь ко мне первым рейсом и как заключишь в свои объятия, а я ещё буду непременно просить пощады.

***

— Я всё-таки рад, что ты решилась прийти, — парень кивает на могилу, вручая мне воду. И прося хотя бы немного выпить. — Думаю, он рад, что его друг и девушка сейчас сидят рядом. — Ты практически всегда был против наших отношений, — кидаю неодобрительный взгляд и отодвигаю воду от себя. — Я хотел сберечь тебя, ты была слишком мала для него, понимаешь? Боялся, что из-за очередного его закидона, ты просто не выдержишь, что он может разбить тебе сердце, причинить страдания. — Как видишь, ты плохо защищал меня, моё сердце разбито, и ты не сможешь мне ничем помочь, — еле сдерживаюсь, чтобы вновь не расплакаться. — Я всю жизнь буду чувствовать эту утрату и всегда буду держать его в своем сердце. Когда ты думал, что я отсиживаюсь дома, я была тут… стояла вон за тем кустом, — киваю в сторону, отворачиваясь и ненадолго избавляясь от тревожного взгляда, — следила за всем происходящим и, когда все ушли, сидела здесь до глубокой ночи, не прекращая рассказывать ему каково теперь мне. Брюнет обволакивает заботой, заключая в объятия, как всегда это делал Рома, поглаживая по волосам и целуя в висок. Я молчу и всё пытаюсь откашляться от нового потока слёз, непрерывно вытирая тыльной стороной ладони лицо. А Олег просто молчит, боясь нарушить тишину, изредка вытирая слёзы уже со своих глаз. — Я была беременна от него, — парень тут же отстраняется и заключает моё лицо в ладони, ожидая продолжения, а меня будто языка лишили: я лишь жадно хватаю воздух и кидаю короткие взгляды в сторону памятника. — На третьем месяце произошёл выкидыш. Я не смогла сберечь единственное, что осталось мне от него. Теперь ты понимаешь, как мне горько? Какую боль я испытываю постоянно? Брюнет отстраняется и начинает наматывать круги вокруг могилы, иногда запуская пальцы в волосы, взъерошивая их. Останавливается и кидает обеспокоенный взгляд, будто сзади какая-то опасность. Я оборачиваюсь, но ничего не вижу, кроме могильных плит и вечной зелени. А он смотрит так внимательно, будто вся его жизнь сейчас зависит от этого. Немного прикрывает рот, но тут же снова закрывает. Медленно шагает ко мне, все также глядя куда-то поверх меня. — Что ты там увидел? — обеспокоенно спрашиваю, вспоминая недавний сон, в котором Рома был рядом и целовал меня, будто в последний раз. — Ты так смотришь, будто сзади меня стоит сам Рома. — Так оно и есть.