За пригоршню крон

Пеганум, Соматиум и иные зелья бодрящие или усыпляющие

      По махакамской легенде, секрету выгонки знаменитого гномьего спирта древние научились у одинокого странника, спустившегося с неприступной горы Карбон. До сей поры неизвестно, от доброты ли тот странник передал рецепт или же, напротив, хотел, чтобы неугомонное гномье племя под горой передохло от этой горючей воды.       Махакамский спирт — зелье лютое, после которого и крепкая темерская ржаная покажется родниковой водой. Этим краснолюдским эликсиром непривычный человек может спалить себе глотку так, что на всю жизнь останется сипа́тым. Краснолюдам это, конечно, нипочём, потому что сладкоголосых менестрелей среди них никогда и не водилось и голоса их от рождения подобны скрипу колодезного барабана или рыку медведя.       Ещё говорят, что если кинуть горсть алмазов в чан с махакамским спиртом, то они за одну ночь растворятся, как растворяется соль в горячей воде. Однако достоверно известно, что никто сей байки не так и проверил, а причина тому простая: то горсти алмазов нет под рукой, то полного чана спирту.       Но не только краснолюды могут похвалиться тем, что без устали лакают свой махакамский яд и ни в праздник, ни в чёрный день не могут обойтись без чарки, а то и без целого ковша этого дурмана, от которого поутру хочется голову топором снять, лишь бы не болела. Люди тоже не дураки чего-то выпить, съесть или лизнуть так, чтобы потом одуреть или забыться. Так в придумывании разных зелий и смесей особенно преуспели на имперском Юге. Чего только тамошние премудрые алхими́стры и чародеи не намешивают в своих тайных убежищах, в подземных колдоварнях. Варят такие вина, от которых человек пьянеет сильнее, чем от водки, да ещё и память ему напрочь отшибает, и многие нахлебавшиеся южной отравы верить не хотят, что они творили в бреду непотребства навроде лазанья в чужие окна, верховой езды на свиньях или сладострастных утех с мешками соломы, которые они спьяну приняли за похотливую златовласку с грудями мягкими, как кошачий пух, и упругими, как мячи из телячьей кожи. Из-за того, что память пьяных навечно подёргивается туманом забвения, такие вина именуют «обли́вией», то есть винами беспамятства, хотя вернее было бы их называть «дурни́ной».       А ещё немало нильфгаардских купцов в Темерии было би́то за то, что находили у них, подлецов, склянки с зелёной мазью — «соматитумом», по-нордлингски с «веселушкой», которую варят из вязкой пакости, которая во множестве произрастает на каменных стенах Глотки Офгрюн — самой глубокой пещеры Нильфгаарда.       Из-за множества горных ручьёв, льющихся в ненасытную Глотку, влажная пещера покрывается неистребимой склизкой плесенью, которую нильфгаардские нищие, желающие заработать пару монет, соскабливают скребками раз в месяц, иногда забираясь под самые своды, где плесень растёт гуще. Работа та грязная и весьма опасная оттого, что скрести стены нужно в непроглядной темени, иначе подлая плесень немедля стухнет, посереет и станет ни на что негодной. А в темноте да по скользким камням без опаски ползать могут только слизни. Люди же частенько падают и либо разбивают головы о камни, либо валятся в прямо в страшную Глотку, и уж верно, что если у той Глотки есть дно, то там, внизу, соломки никто им не подстелил.       Одно хорошо в той плесени: растёт её всегда в избытке и после того, как её соберут, она снова нарастает, ибо сеять её, как всякую проклятую поросль, вроде поганок и бурьяна, не нужно. Из той плесени и варится соматитум — мазь блаженства.       Но блаженство это коварно, как болотная топь, которая заманивает человека сладкой ягодой, такой крупной и красной, какой в поле или в лесу никогда не встретишь. А когда опомнится сладкоежка, то уж поздно: с тропы сошёл и путь потерял, кругом одни гнилые деревья и гиблая топь. От соматиума тоже поначалу сладко: легко на душе и все тревоги тайные и явные отступают. Те, кто от этой зелёной пакости пострадал, рассказывают, что вот зачерпнёшь особой мерной ложечкой мазь из склянки, вотрёшь в десны или, ещё лучше, в какую-нибудь свежую ранку на теле, и будто нет на свете никакой заботы. И не холодно тебе, и не жарко. Всё вокруг блаженным маревом укутывается, и небо становится синей, а мир моложе и добрее. Но стоит только протрезветь, как жизнь ещё паршивее видится, чем была до того, как обманку принял. И начинает человек мазаться чаще и больше, не различая, где день, где ночь и кто подле него, друзья или враги. Чтобы лучше действовало, подрезают себе кожу особыми когтевидными ножиками — сиккелями; по этим ножикам, висящим на поясе человека, сразу ясно, что он или сам мажется, или же торгует соматиумом.       Многих помазанных соматиумом потихоньку прирезали ради кошельков, а некоторые сами замёрзли, перепутав зиму с летом, либо потонули, решив, что им Яруга по колено, или, ещё как-то обманувшись, нечаянно убились, пока им застилало глаза обманкой. Король Фольтест, узнав, что при темерском дворе повадились мазаться этой дрянью, немедля издал указ о том, что каждого уличённого в продаже нильфгаардской зеленухи судить и по суду клеймить железом, а имущество подлеца передавать в королевскую казну на военные орудия против Нильфгаарда. Чтобы знали южане, что за каждую заработанную на той дряни северную монету будет выточено ещё одно каменное ядро или куплен мешок горючей смеси против отравителей.       И всё же, как бы ни были изощрены в зельеварении южане, а нордлинги всё же и здесь от них не отстали. Даже дети знают, что пагубный обычай дурманить себя пеганумом пошёл из нордлингского Ковира. А вот как придумали вдыхать перетёртый в порошок корень или принимать капли из него, история занятная, хоть и короткая.       Лет пятьдесят тому назад, а может, и все триста в Ковире жил юный дворянин, которому всего в жизни хватало, кроме ума. Зато сердце у него было большое и такое же нежное, как гусиный паштет. И вот однажды, прогуливаясь по своему обширному саду, он увидел девицу, которая воровала его сливы, складывая их в драный подол юбки. Дворянин как увидел смуглые ручки и ножки воровки, её чёрные глаза и отродясь нечёсаные, собранные в ведьмин пучок волосы, так немедля и влюбился. А девушка та была вовсе не дура, поняла, что вместо кисловатых слив на обед поймала себе жирного золотого окунька прямо в рваный подол.       Вся родня сего дворянина, узнав о такой невесте, едва не взвыла и начала строить всяческие козни. Но ни уговоры, ни наговоры не помогали. Смуглая ведьма засела в сердце дворянина крепче, чем рыболовный крючок с хищным зазубренным жалом. Не добившись ничего от богатого дурака, родня метнулась к воровке. Наобещали ей богатств и всяческих подарков, лишь бы она отступилась и, забрав денежки, уехала бы куда-нибудь подальше из Ковира, чтобы её и с собаками найти не смогли. И вроде бы уже почти уговорили, соблазнив то ли камешками, то ли повозкой, обшитой изнутри красным сукном, и четвёркой вороных скакунов. Но тут один из дядьёв влюблённого дворянина, тоже человек ума невеликого, возьми да и ляпни при смуглянке о том, что в их роду мужчины женились только на светлокожих девушках, которые на солнце выходили только укрытые кружевным пологом, чтобы не нарушить своей беломраморной красоты, так высоко ценимой в Ковире и окрестностях. Не надо, мол, извечных порядков нарушать.       Воровка только молча и недобро улыбнулась на эти слова, и на том разговор кончился. А на следующий день весь город узнал, что невеста-нищенка скупила весь белый шёлк в Ковире и приказала сшить себе на свадьбу платье с таким длинным белым хвостом, который бы тянулся за ней локтей на тридцать. И туфли приказала мастерить из белого шёлка и украсить их непременно бриллиантами, чтобы искрились, как зимний иней на солнце. Венок заказала из белых роз, переплетённых с жемчужными нитями, и всё на ней было такое белое, что сама она казалась ещё чернее, чем раньше. Точно уголёк в чашке со сметаной. И уж точно Ковир не видал ещё более «белой» невесты, чем эта нищенка, ибо до неё все девушки наряжались на свою свадьбу только в красное — цвет богатства или в голубое — гербовый цвет Темерии.       Один бард, увидев нищенку в таком наряде, не снёс восхищения и немедля набренчал на лютне песню, которую подхватили в городе и начали распевать и в домах, и в корчмах, и на улицах. Что-то там было про снежно-белые одежды, по которым струились волосы, чёрные, как смола, и про то, что в невесту влюбилось Солнце, зацеловало её лицо и руки и что вся она как карбона́до — чёрный алмаз в обрамлении лепестков белой розы. После такого ковирские дворянки переняли эту новую моду: выходить замуж в белом. А чтобы не смотреться как синеватые ощипанные курицы, они тоже начали принимать солнечные ванны, позабыв, что совсем недавно берегли свою болезненную белокожесть.       Словом, может, жил бы богач со своей дерзкой нищенкой долго и счастливо, но кто-то из родни, не стерпев обиды, на свадебном обеде подсыпал в чашу невесте толчёный арсеник от чего она скончалась хоть и нескоро, зато мучительно. И тут-то всё и началось.       Мёртвую девицу, как она была, всю в белых шелках, похоронили в том самом сливовом саду. А безутешный жених что ни день приходил на могилу, чтобы плакать над ней, пока голова не разболится. В один из таких траурных дней заметил он, что около могилы наросли неведомые цветы и распустили свои белоснежные лепестки, яркие, как наряд отравленной невесты. Дворянин и раньше был ума невеликого, а после такого горя вовсе «затмился Луной» по изящному выражению южан, а по-нашему — сдурел. И вот он счёл эти цветы тайным знаком от мёртвой возлюбленной.       Забрав себе в голову, что надо послание перевести с языка духов на человечий, дворянин принялся за научные изыскания. Чего он с теми цветами только не делал! И в волосах носил, и бросал белые лепестки в вино, и варенье велел варить, и скармливал говорящим дроздам. Сушил бутоны и жёг в курильнице, чтобы вдохнуть дым. Ел, как салат, натирался их соком и настаивал на килкритском спирту.       На второй год, когда цветы снова распустились по весне и стали ещё пышнее и краше, чем были, дворянин заметил, что их корешки, которые были зеленоватыми, огрубели и окрасились в буро-красный цвет, будто их макнули в бычью кровь.       Дворянин счёл это новым знаком и принялся подкапывать корни. Накопав, сколько счёл нужным, он их собственноручно вымыл, выскоблил, засушил, вырезал из них амулеты, развешивал по дому и носил нарезанный на кусочки корень в резной подвеске на груди. Вскоре он додумался истолочь сухой красный корень в порошок и то ли нарочно, то ли случайно надышался тем порошком. Вот тогда-то к нему и явилась возлюбленная и в бреду он её видел как наяву и даже осязал.       Известие о том, что Безумец из Ковира нашёл способ видеть мёртвых, быстро разнеслась по северным городам, и хоть вскоре люди поняли, что порошок несколько иного свойства — любопытных уж было не остановить. Всем хотелось попробовать волшебного снадобья, вызывающего приятные видения, бодрящего и помогающего от сонливости и вялости. Так из-за одного сумасшедшего люди и повадились вдыхать пеганум — толчёный корень цветка, называемого «мёртвая невеста», или же Могилец Белый.       Есть в народе глупое поверье, будто бы растёт могилец только в тех местах, где похоронены невинные девушки, что, конечно же, собачий бред. Цветку всё равно, чьей мёртвой плотью питаться. Но вот то, что корень цветка-первогодка лучше ни в каком виде не употреблять — это уж истинная правда. Некоторые дураки от нетерпения копали зелёные корни, сушили их и толкли, а потом блевали от порошка так, что желудок начинал смоляной чернотой исходить, будто внутрях все выжгло.       Потому помните, люди: если уж захотели нанюхаться какой гадости, так лучше берите порошок красного корня. А если совсем денег не жаль, то отыщите в новиградских доках Хромого Ингмара. Он один возит со Архипелага слюну ка́мпий — полубаб-полудракониц. В той слюне он разводит порошок чистого пеганума, и если капнуть одну каплю на язык или под веко, то ободришься до того, что сможешь залюбить до обморока самых выносливых девиц из «Пассифлоры» и перепьёшь банду пропойц-краснолюдов, оставшись на ногах. А если шепнёшь Ингмару на ухо «Дракон не ловит перепелов», то флакон такого драгоценного снадобья тебе продадут в полцены.