solo

Чеён делает несколько шагов назад, продолжая смотреть на Дженни устало и с надеждой, так, будто скажи она ей хоть слово, — Чеён осталась бы, но та молча смотрит на то, как она уходит. Дженни хочется её остановить, но что она может ей сказать? "Я люблю тебя, но я не готова быть с тобой?"

***

Дженни влюбилась в неё, потому что она была хрупкой и нежной, Чеён была её музой, и ей казалось, что она никогда не сможет до неё дотянуться, как бы близко она ни была; и Чеён была сильной, в отличие от неё самой; она была смелой. Это она поцеловала её первой, и это она в конце концов сказала: — Ты мне нравишься. Вот так просто? Дженни удивленно смотрит на неё, и её и без того круглые глаза становятся ещё больше, а Чеён смотрит на неё и смеётся. Сколько бы Дженни ни была с ней, она не могла перестать думать о том, что в прошлой жизни она, должно быть, спасла мир, если в этой ей досталась Пак Чеён. Она не верила ни в то, что у неё была или будет жизнь кроме этой, ни в то, что она заслуживает быть с кем-то вроде неё: до Чеён она не встречала людей, которые были бы способны любить так беспрекословно, отдавать себя и не требовать почти ничего взамен. Дженни хотела бы ответить ей тем же, но она не знала, как. — Я нравлюсь тебе? — Это первое, что слышит Розэ, просыпаясь рядом с ней на следующее утро. — Да. — Она сонно улыбается и заключает Дженни в свои объятия, почти не удивляясь вопросу. — Доброе утро. Нет никаких причин сомневаться в искренности чувств Чеён, потому что она иначе не умеет. На интервью их спрашивают, что для них на данный момент важнее всего, и Дженни отвечает: "Я хочу и дальше радовать вас нашей музыкой"; она рассказывает, что хочет сольный альбом, свой тур, ну, в перспективе, что будет работать столько, сколько потребуется, и у неё даже получается звучать так, как будто она на самом деле уверена в своих словах. — Люди, которых я люблю, — говорит Розэ, опуская взгляд. Все сражены этим ответом. Дженни знала, что Чеён хотела бы, чтобы о них знали, но была готова скрывать свои чувства, потому что чувствовала, что Дженни на самом деле в тысячу раз слабее, что ей страшно. Сама она, казалось, не боялась совсем ничего. Почему она не ждёт, что что-то пойдет не так? Разве что-то всегда не идет не так? Это ведь аксиома, единственное правило устройства Вселенной, которое безусловно работает. — Ну и что, — Розэ натягивает на них одеяло так, что они обе оказываются под ним, утыкается холодным носом в её шею. — Если всё в итоге пойдет всё равно не так, как мы хотим, какая разница? Может, так будет лучше? Вместо того, чтобы возражать, Дженни целует её, чувствуя, как губы Розэ растягиваются в улыбке. Не будет. Дженни знает, что лучше не будет, потому что Джису догадывается о чём-то; потому что так хочется, чтобы всё было нормально; потому что кто-то пустил слух о том, что Дженни видели в кофейне с каким-то парнем, кажется, это трейни, и они держались за руки. Её пробирает от мысли о том, что в один день их маленькая тайна будет раскрыта. — Маленькая тайна? — Розэ наигранно дуется. — Вот так ты меня любишь? Дженни обнимает её крепко. Так, как любит. Но этого мало. Этого мало, чтобы начать сомневаться в том, что ей действительно нужно отказываться от этих объятий из-за того, что кто-то может их осудить. Когда Дженни после тренировки опускается на пол зала, позволяя себе наконец расслабиться, Чеён устраивается рядом, так же, как и обычно: ложится ей под бок, кладет голову на плечо, и дышит так ровно, как будто собирается заснуть прямо здесь. Дженни приоткрывает глаза, чтобы посмотреть на неё, но встречается взглядом с Лисой — та смотрит на них внимательно, прищурившись. Если бы Лиса узнала, она бы..? На самом деле, Лисе всё равно, и её взгляд не осуждающий и ничего подобного — она просто слишком вымотана, чтобы продолжать улыбаться. А если бы она узнала, она бы не сказала ничего, кроме, может быть, “не удивительно — кто в Чеён не влюбился бы”. Может быть, она кинула бы в неё подушкой за то, что не рассказала раньше — разве подруги так делают? Но Дженни не может себе представить подобное, а то, как Лиса перестает иногда приходить к ней спать, как она начинает придавать их объятиям или тому, как она берет ее за руку, другое значение — может. Дженни не хочется терять ничего из того, что у неё уже есть: ни Лису, ни Джису, ни репутацию. Почему-то она совсем не думает о том, что в этом списке должна была бы быть Чеён. Вечером Чеён смотрит, как Дженни ест рамён, пытаясь не запачкаться соусом, и вдруг говорит: — Я бы хотела, чтобы каждый вечер был таким. — В смысле? — Дженни поднимает на неё взгляд, и ей становится тяжело дышать, потому что она знает, что Чеён имеет в виду. — Ну, если очень постараться, можно представить, что мы обычные люди, — объясняет ей она. — Можем лечь спать, когда угодно, проснуться тоже, и не вот здесь, а в нашей квартире, и… — Нельзя, — говорит Дженни больше себе, чем Чеён, и она ни о чём её не спрашивает. В старшей школе Дженни была влюблена в девушку из параллельного класса, и это была одна из немногих причин всё-таки появляться на занятиях. Всё, что она помнила о ней — то, что её звали Чеён (это, наверное, какое-то проклятие), ямочку на щеке, когда она улыбалась, то, как глупо она вела себя рядом с ней, что не получалось иначе, и как она убедила себя саму в том, что ничего не получится. Ничего, конечно, не получилось; теперь сказать, могло ли, уже было нельзя — прошло столько лет, но Дженни не дала себе тогда и шанса, потому что это было сложно и неправильно. На них смотрели, даже если они просто разговаривали, наверное, потому, что со стороны было легко заметить, как смотрела на неё Дженни; сейчас она думала, что они все видят, что на Розэ она смотрит точно так же. Потому в какой-то момент она решает перестать это делать. Это оказалось сложнее, чем она думала, потому что каждый раз, когда Дженни отводила взгляд, Розэ наклонялась так, чтобы его поймать; так, чтобы у Дженни не было выбора, и ей буквально пришлось обратить на неё внимание. Кажется, она воспринимала это как какую-то игру: она смеялась, когда ей удавалось заставить Дженни на себя смотреть, когда ей удавалось взять её за руку, хотя она стала прятать руки в карманы пальто, чтобы этого не случилось. Дженни ненавидела то, что её образ на сцене — просто образ, ненавидела свои слабости и то, что они у неё есть, все до единой, кроме Чеён, потому что её ненавидеть было невозможно. Дженни ненавидела себя за это, и ей искренне, искренне было жаль, что Чеён всё никак не могла сделать то же. Она нашла в себе силы, чтобы сказать ей, что сегодня будет спать одна, потому что она не высыпается из-за неё — та вечно ворочается и мешает. Держаться за руки — холодно. Руки в её карманах — неудобно. Дженни больше не задерживается в зале после тренировок. У Дженни больше нет настроения на поцелуи, объятия, на дорамы, тем более на дорамы про любовь, на любовь. Каждый раз Чеён выглядела виноватой. Расстроенной, растерянной и виноватой. Это было больно, и потому Дженни просто попыталась игнорировать её вовсе. — Да что с вами не так. — Лалиса устало помешивает сахар в кофе. — Мы немного… повздорили. — Да, это именно то слово. Подходящее. Дженни чувствует, что всё, к чему она прикасается, рассыпается прямо под её пальцами в пыль. — Всё нормально. Лиса ещё немного пытает её расспросами: почему, когда, как так получилось, вы же так ладили. Она не думала, что придется оправдываться, потому что не думала, что всё закончится вот так, и никаких ответов, подготовленных заранее, у неё нет. Эта история должна была закончиться иначе, но. Когда Чеён просит её поговорить с ней, Дженни думает, что так больше не может продолжаться, и ей кажется, что Розэ знает об этом сама, потому что она уже не пытается взять её за руку, когда они идут по улице и выглядит почти обреченно, рассматривая меню, хотя всегда заказывает одно и то же. — Нам надо расстаться, — она нервно стучит по столу. Спокойнее от этого не становится, и Розэ — боже, она что, правда думает, что это должно помочь — накрывает её ладони своими. Почти накрывает: Дженни успевает отдернуть руки, почти отшатнуться, но сохранить при этом хотя бы своё отстраненное выражение лица. Впрочем, так ли это теперь нужно. — Я надеюсь на то, что мы… ты… на то, что всё будет как раньше. — Это не то, что она хотела сказать. Розэ не знает об этом. Розэ верит всему, что говорит Дженни, и она, несомненно, не посмеет возражать. — Так будет лучше. — Проще. — Это ведь было не так серьёзно. — я люблю тебя я люблю тебя я лю б лютебялю блютебялюблютебялюблялюблютебя — Понимаешь? Чеён слушает её, внимательно, не моргая, смотря сквозь, как будто ей выносят смертный приговор. Дженни могла сказать бы то же про себя саму. Ей хочется уйти, но она не может пошевелиться, и она так благодарна Чеён, что она сама делает это. *** Розэ уходит, и Дженни думает, что дальше у неё всё будет так, как она хотела: они обе смогут продолжить играть на камеру, потому что это то, что они делали постоянно, какая разница, разыгрывать чувства или их отсутствие; совсем скоро она выпустит соло, как ей и обещали; о ней заговорят ещё громче, о ней узнают, всё будет так, как должно быть. Чеён нет места в этом идеальном мире Ким Дженни, и она не вернется к ней, потому что она доверчивая и наивная, но не глупая, да и она не попросила бы её об этом; она заслужила кого-то, кто сможет любить её правильно. Дженни допивает кофе, поправляет потекший макияж, надвигает на глаза козырек бейсболки и уходит. Ей приходится повторять себе: “Ты сама этого хотела”, чтобы убедить себя в том, что она совершенно ни о чем не жалеет. Где-то глубоко внутри она знает, что хотела совсем не этого.