imagine moi.

Чанбин шипит и матерится про себя в бесконечных неудачных попытках попасть ключом в дверное отверстие замершими пальцами. Наконец проникнув внутрь, он швыряет верхнюю одежду в буквальном смысле куда придётся, заваливается в гостиную, запинается на ровном месте о воздух, чуть ли не падает и думает, что сегодня просто день такой неудачный. Парень шлёпается на диванчик перед телеком, забирается под не убранное с утра шерстяное одеяло и откидывает голову назад, упираясь затылком в стену. Включенный наугад канал вещает про весёлых Тимона и Пумбу, вот только через час просмотра казалось бы милого детского мультика Чанбину кажется, что это не день неудачный, а сама его жизнь, потому что сейчас он рыдает как последняя мразь. Там, на экране, всё те же счастливые Тимон и Пумба, а тут, на диване, всё тот же нихера не счастливый Чанбин. А потом раздаётся звук поворота металлических ключей в замке. Хёнджин всегда тихо и незаметно вваливается в жизнь Чанбина, без стука, а ещё разрешений, предупреждений или хотя бы причин. Вваливается как к себе домой. Чанбин трёт рукавом лицо до красных рубцов и даже не удивляется: он сам отдал ему ключи от двери, от жизни, подписал все соглашения и просто ретировался. Хёнджин из коридора бросает еле слышное, но такое тёплое «эй, взбодрись», которое звучит эхом в ушах расклеившегося как самая настоящая тряпка Чанбина, повторяется несколько раз в голове, проворачивается на языке, как конфетка, и заставляет снова захотеть взять себя в руки. Хёнджин долго копается в коридоре, возвращает разбросанные вещи по местам, расставляет обувь в каком-то определённом и до сих пор непонятном Чанбину порядке и двигает на кухню. Блеклый беловатый свет энергосберегающих лампочек, в котором Хёнджин напоминает о себе одними лишь звуками открывающихся шкафчиков и трениями металлической ложечки о плотные стенки фарфоровых кружек, является единственным во всей квартире, Чанбин ловит его на своей щеке, морщится, смеётся и думает, что Хёнджин в его жизни существует такими же искусственными лучами, светящими лишь иногда, и то еле-еле. Свет гаснет. Путь от кухни до гостиной по тёмному коридору кажется невообразимо длинным и опасным, Хёнджин подсвечивает дорогу тусклым экраном своего телефона, матерится под нос и слишком громко думает о том, как скучал. Закусывая мобильник в зубах, парень аккуратно тащит обе кружки с кипятком, осторожно ступая босыми ногами и практически не дыша, он пытается балансировать и сохранить максимальную концентрацию в руках. Когда Чанбин уже в зоне досягаемости, одна капля предательски вываливается за бортик, стекает по ладони, оставляя красные дорожки, и разбивается об пол. Хёнджин снова шипит что-то недовольно, затирает её носком и осторожно делает маленький глоток прямо на ходу. – Что, опять на работе чего? – Чанбин продолжает пялиться в потолок и думать о том, почему голос Хёнджина до сих пор заставляет его двигаться дальше. Парень переводит взгляд на кофейный столик, заляпанный молочной пенкой, вывалившейся из стаканов, а потом и на Хёнджина. Он рисует его силуэт в блеклом свете северного сияния неоновых вывесок заведений напротив из окна и интуитивно останавливается где-то в области сердца. – Да нет…– басит чёрноволосый, тянется за кружкой, слизывает молочные подтёки с внешней стороны и делает хороший глоток. Язык жжётся, но внутри жжётся ещё сильнее, поэтому с этим жить можно. Жить в принципе всегда можно, даже когда нельзя. – Мне скоро нужно будет уйти, – Хёнджин аккуратно дует в кружку, разбивая горячие волны кипятка о бортики, и двигается ближе, – Просто у меня опять много домашки. – Завтра же воскресенье, – Чанбин устало подпирает рукой подбородок и по привычке подтягивает длинный рукав свитера к локтю. – Что за глупое оправдание? Хёнджин ставит кружку с кофе обратно на столик, хнычет что-то сквозь зубы и ёрзает туда-сюда, Чанбин рисует его эмоции по памяти в темноте, а ещё чужую кучу мыслей в голове, которые он даже приложив все свои усилия никогда вообразить не сможет, наверняка, где-то в горле распущенные нитки в виде комка несказанных слов, и что-то горячее и неровно колотящееся в груди. В комнате слишком темно, чтобы изобразить Хёнджина красиво, как картину, но парень и не смотрит на внешность – давно уже понял, что глазами самого главного не увидеть – он забирается куда-то Хёнджину внутрь, под кожу и рёбра, и, закрывая глаза и улыбаясь, слушает музыку бьющегося в унисон со своим чужого сердца. Хёнджин дуется ещё буквально секунд десять, ломает последние свёрла о довольную ухмылку Чанбина и не выдерживает – откидывает разделяющую их подушку куда-то в сторону немой и грязной картинки северного сияния за окном и крадёт, прячет чёрноволосого в свои длинные руки. Объятия Хёнджина как тёплые волны из кружки. Потому что внутри него к Чанбину шепчущий океан. Иногда Чанбину кажется, что Хёнджин как воображаемый друг. Он появляется из ниоткуда и в самый подходящий момент, наводит порядок в голове, проветривает душу и чинит опять поехавшую не в том направлении жизнь. Временами он абсолютно точно уверен, что с ног до головы сам его придумал: гладкие волосы, очки в тонкой оправе, которые, честно говоря, всегда носились чаще по стилю, чем по надобности, пухлые губы, нежные поцелуи, широкие плечи, тёплые объятия и где-то там, внутри, любовь к Чанбину и мысли только о хорошем. Когда-то давно парень специально искал какого-нибудь вот такого, как придуманного. Каждая история гласит о том, что где-нибудь нас совершенно точно ждёт тот, кто нам нужен. И в поисках этого «где-нибудь» Чанбин садился в очередной совершающий свой строгий маршрут автобус, за окном которого до самой конечной проносился весь город: почтенно склонившиеся старые парковые фонари, сутулые от постоянных дождей жёлтые кроны деревьев, скользящие разноцветные провода и много-много всё не тех людей. Парень выходил на конечных, ждал следующий автобус, снова забирался внутрь и отправлялся «куда-нибудь», где его наверняка ждут. Вот только каждый раз он заканчивал лишь тем, что проклинал себя за очередной потраченный день на поиски несуществующего счастья. Все люди вокруг оказывались как занозы: одни цеплялись еле-еле и отваливались при первой же возможности, другие прокалывали кожу, проникали внутрь, гноились и настолько тяжело давались, что шрамы от них до сих пор где-то на теле, просто не болят больше. Но Хёнджин не был похож на занозу. А ещё за ним не нужно было вновь ехать на очередном идущем в никуда автобусе. Каких-то несколько осень назад Чанбин сидел на влажном бордюре совершенно безлюдного парка недалеко от дома и тихо скулил на луну, как бездомный щенок, понимая, что это совершенно точный и бесповоротный конец его второсортной мелодрамки. И стоило ему вообразить, изо всех сил в последний раз придумать кого-то, кто был ему так невероятно жизненно нужен, как он тут же появился из ниоткуда, будто рождённый кричащим китовым отчаянием, частоту которого может услышать лишь истинный соулмейт, и принесённый на блюдечке порывом ветра, как из мультика про Мерри Поппинс, под который Чанбин рыдал тогда недавно. – Иногда мне кажется, что ты совершенно воображаемый, – Чанбин делает последний глоток, проводит большим пальцем по верхней губе, избавляясь от молочной пенки, и утыкается в плечо Хёнджину. – Ну-ну, – парень целует чёрноволосого в макушку, а потом обнимает его острый подбородок большими ладонями и льнёт уже куда придётся, в лоб, в щёки, губы, – Воображаемый бы так смог? Ведь и правда, сейчас он слышит тональность его голоса, чувствует каждое прикосновение, принимает все шорохи и звуки, которыми в его жизни существует Хёнджин. Вот только сколько продлится это «сейчас»? – Это ещё не доказывает, что ты настоящий, – громко смеётся Чанбин, а потом двигается ближе и старается ответить на каждый из этих неразборчивых коротких поцелуев. Небо плачет ровным счётом так же, как будет и Чанбин под очередную историю про Тимона и Пумбу. Ноябрьский холодный ветер подбирает падающие капли, кружит их вместе с опавшей засохшей листвой, гоняя их из одного места в другое. Он разбивает толщу дождя о разноцветные вывески и плотные провода и мчит играть на детские площадки, бьёт по старым подвесным качелям, а потом убегает на пустые дороги, подпевая грустной симфонии ливня громким рассеивающимся гулом. – Напиши мне перед сном, – Чанбин поджимает замерзшие пальцы ног, но сбегать с холодного пола у входной двери не планирует. – Я же ещё даже не ухожу, – отвечает Хёнджин, шурша где-то в стороне кухни. – Ты прекрасно знаешь, сколько продлится твоё «ещё», – недовольно шипит чёрноволосый. Время щёлкало минуты как орехи, швыряясь в Чанбина острыми сбитыми скорлупками и шелухой. «На сегодня лимит воображения просто закончился» или «даже у воображаемых друзей могут быть дела», – думается ему. Застёжка куртки Хёнджина будто проходится Чанбину по горлу, а в голове снова разносится закадровым шумом смех персонажей мультиков на фоне главного героя в лице рыдающего Чанбина. Хёнджин переводит взгляд на стоящего рядом парня и наблюдает, как тот стискивает зубы, а потом и вовсе зажимает себе ладонью рот. Чанбин рвёт Хёнджина на куски своей горечью, которую не скрыть, она с легкостью читается в его глазах даже в темноте, а тот лишь и может что постоянно откупаться от собственной боли в бесконечных попытках как-то вынести чужие страдания как раз из-за себя самого. Лёгких решений таких тяжёлых проблем, к сожалению, просто не существует. Хёнджин больше не выдерживает чужих слёз, прижимает к себе Чанбина, гладит по волосам, но не может выдавить из себя ни слова. Он прекрасно понимает, что каждым своим приходом не дарит хрупкую надежду, а лишь убивает ещё больше. – Если я правда воображаемый, вообрази меня и завтра, – Хёнджин целует чёрноволосого в щёку и щёлкает дверным замком, – Ведь вдруг меня не будет, если ты не вообразишь. Чанбин ещё несколько минут стоит в дверном проёмe гостиной и коридора и до боли, жжения в глазах, не моргая, пялится на закрытую входную дверь. А потом сползает вниз по холодному дереву и в желании выблевать своё отчаяние кричит, проходясь по нотам снизу вверх. Он не может вспомнить ту ультразвуковую волну, на которой получил Хёнджина впервые, или, возможно, это работает только на грани, на самом краю глубокой пропасти. Чанбин прижимает колени ближе к груди, прячет замершие пальцы ног в тёплые ладони и думает, что если когда-нибудь не захлебнётся собственной солью, то точно прыгнет. – Я тебя себе всегда воображаю.