In the worst way

Прости, что убил в нас любовь без причины. Прости, это правда порою так больно. Прости. Мне так жаль. Что еще ты хочешь услышать? Прости, я лишил нас любви [навсегда и навечно].

***

Стайлз молча, не мигая, смотрит на короткое сообщение. Он впадает в ступор. Он чувствует ледяное, темное и топкое «ничто», расползающееся в груди чернильной кляксой. Он не может видеть, но ощущает, как цепкие острые когти сжимают сердце. Еще через мгновенье — легкие. А затем отпускают и позволяют наконец дышать. И он делает быстрый вдох, шагает на пешеходный переход, едва не попадая под колеса промчавшегося мимо джипа. Сигнальный гудок слишком резкий, бьет по ушам, должен бить, но до Стайлза все звуки сейчас доносятся будто сквозь плотную подушку. /From: Scott/ //Дерек вернулся// Экран мобильного вспыхивает, затем тускнеет, затем гаснет. Окончательно. У Стайлза сухо во рту и в мыслях — невозможно, но все же имеет место быть. Он сглатывает кислящую слюну, но это не особо помогает. Когда-то ему казалось, что, услышав, увидев слова «Дерек вернулся», он переживет внутри падение атомной бомбы. Та разнесет его на осколочки, на много маленьких гиперактивных Стайлзов. Но так и не рождённый взрыв засасывает черная дыра. Она впитывает в себя и удар, и пламя, и жар, оставив Стайлзу лишь радиоактивную пыль. /From: Scott/ //Мы встречаемся в лофте через полчаса. Ты придешь?// Какое-то время Стайлз действительно рассматривает такую вероятность как возможную. Минуты две или три, не больше. Он и прежде думал об этой встрече, представлял так… много раз, но сейчас не чувствует себя способным встретиться с Дереком, увидеть его или что-то сказать. Дереку. Или вообще. Обычно бегство — не его способ справляться с проблемами. Но раз в жизни любой может взять таймаут. Куда проще не думать о Дереке Хейле, не вспоминать о нем и смириться с его существованием где-то там, на другом конце планеты. Он есть, они дышат одним воздухом, и этого достаточно. Для Стайлза — достаточно. Для Дерека… /From: me/ //Угадай с трех раз// Стайлз выдыхает, когда значок сообщения сменяется на «отправлено», затем на «доставлено», затем — «прочитано». Каждая секунда отбивается ударом сердца. /From: Scott/ //Он уедет. Завтра// Почему-то Стайлз даже не удивляется. И не чувствует разочарования. Он выдерживает паузу. /From: me/ //Тогда пошли экс-альфу на все четыре вместо меня. По-братски// Скотт присылает еще одно сообщение, но Стайлз его не читает, запихнув телефон в карман куртки и ускорив шаг. Внутри у него целое море, внутри, мать его, настоящий шторм. Дерек здесь, снова в городе, может быть, вон там, за поворотом или за тем углом. Он устал от ожидания, давно. Но смог справиться. Смириться. И не собирается проходить через это вновь. Нет, ни за что. Имя «Дерек Хейл» имеет красный код и закрашено черным маркером. Когда-нибудь, возможно, через пару — десятков — лет, они сядут вдвоем в маленьком баре, пропустят стаканчик-другой виски, поболтают о жизни. Когда-нибудь, но только не сейчас. Сейчас он возвращается домой.

***

Маленькая квартирка встречает его темнотой и пустотой. А еще — привычным, почти художественным бардаком. В ней вообще все привычно. От гудящего старого холодильника до капающего крана. — Я дома. Он обращается к пустоте. И в очередной раз думает о том, чтобы завести кошку, собаку или лису. Хотя нет. Только не лису. Хватит с него зверинца. На всю оставшуюся жизнь хватит. Стайлз включает радио — погромче, чтобы выбить из головы лишние мысли. Он достает из полупустого холодильника банку вчерашнего пива, делает глоток, но не чувствует вкуса. Внутри что-то давит, когда Стайлз бросает взгляд на часы, когда слышит вибрацию мобильного, а потом — звонок, напевающий развязным голосом Минаж*: — I know you want it in the worst way, I wanna hear you calling my name… Стайлз выключает звук и запихивает мобильник в тумбочку. До утра тот точно не понадобится. Может быть, завтра Стайлз пожалеет о своем решении, но завтра же это не будет иметь особого значения. Он мог кормить волка сколь угодно долго, мог приручать и приучать его к рукам. Но зверь всегда и вечно будет оглядываться в сторону леса. И Стайлз едва ли вправе его винить. Он принимает душ и ложится в постель, размышляя о том, что жизнь — та еще сука. И убеждается в этом, когда просыпается от оголтело стучащих по окнам капель. На улице льет как из ведра, и небо изредка распарывают молниеносные вспышки света, за которыми — громовые раскаты. Настоящая симфония барабанящей капели и воющих сигналок. Стайлз тихо матерится, переворачивается на другой бок, но это не особо помогает. Во рту пересохло, часы показывают два двадцать, а Стайлз предчувствует головную боль, уже зарождающуюся в затылке. Он ворочается, натягивает и стягивает одеяло. Бесполезно. Тогда он садится в кровати, трет пальцами виски, а затем все-таки поднимается, решив сделать глоток воды и авансом принять пару таблеток обезболивающего. По ступням скользит сквозняк, обвивая лодыжки ледяной кошкой, и Стайлз ругает себя за то, что опять забыл закрыть окно, а это чревато последствиями. И он сталкивается с этими последствиями, едва переступив порог маленькой кухни. Очередная вспышка дает достаточно света, чтобы Стайлз мог увидеть Дерека Хейла. Стоящего возле столешницы и вертящего в руках любимую кружку Стайлза. Несколько секунд Стайлз тратит на то, чтобы рассмотреть Дерека, убедиться, что он — это он, а не морок. А затем прикидывает свои шансы бесшумно сбежать из собственной — собственной, мать ее, — квартиры. Потому что по-прежнему не имеет никакого желания говорить с Дереком или видеть его. Хотя Дерек магнитом притягивает взгляд, вопреки всем желаниям и убеждениям. Он весь промок, кажется, насквозь. Дорожка влажных следов на полу и ткань куртки, набухшая от влаги, поблескивают в желтоватом уличном свете. Раскат грома звучит синхронно с очередным странно тяжелым ударом сердца. Стайлзу кажется, что сейчас задребезжат и вылетят стекла, когда Дерек поворачивается к нему. Он наклоняет голову и замирает, все еще держа в руках кружку, а затем ведет носом, принюхиваясь к Стайлзу. От этого животного и такого дерекова жеста у Стайлза сводит между лопатками. Он отсчитывает до двадцати, а затем все-таки выходит с кухни. Стайлз слышит, как стучит поставленная на место кружка, как скрипят половицы, но, когда возвращается, Дерек все еще стоит на месте. Включив свет, Стайлз швыряет ему полотенце. Целится в лицо, но Дерек молниеносно перехватывает кусок махровой ткани и переводит взгляд с него на Стайлза и обратно. — Спасибо? Стайлз и представить не мог, как сильно отвык от его голоса. — Тебе лучше уйти, — слова звучат слишком хрипло и как-то надсадно. Почти болезненно. Дерек все еще держит полотенце в руках. Вымокшие волосы прилипли ко лбу, с них стекают тонкие ручейки воды — по лицу, по остро очерченным скулам, по подбородку — и, кажется, срываются даже с ресниц. Это слишком. Будто не слыша его, Дерек делает шаг вперед, а Стайлз, почти инстинктивно, — ровно один назад. Это настолько идиотически неуместно, что поднимает внутри волну глухого раздражения, но он ничего не может с собой поделать. Дерек вновь шагает к нему, намереваясь обойти широкий обеденный стол, но Стайлз двигается зеркально, огибая тот с другой стороны. Ему нужно как можно больше расстояния. Между ними. — Свали, волче. — Стайлз. От выражения, с которым Дерек произносит его имя, от интонации все внутри перекручивается и болезненно стонет. — Что ж ты такой… Договорить Стайлз не успевает, потому что Дерек теряет терпение, перепрыгивает через стол, а затем ловит его за шиворот и тянет на себя, не давая возможности убежать или вырваться. И в Стайлзе что-то надламывается, а затем и ломается, с хрустом, с болью, от которой хочется совсем не фигурально завыть. От Дерека кружится голова, и Стайлз со всей силы вцепляется в его запястья, сучит по полу ногами, хотя не уверен, хочет ли ослабить тиски чужих рук или же просто поймать точку опоры. — Надо поговорить. — Дерек ловит его взгляд, но Стайлз тут же отводит глаза и вновь пытается высвободиться из хватки, даже заранее зная, насколько это бесполезно. — Я могу отказаться? — Губы сами кривятся в ухмылке. — И надеяться, что ты съебешь отсюда? — Сильно сомневаюсь. Стайлз обреченно и зло выдыхает. Конечно, все не может быть так просто. С Дереком вообще не может быть просто. С ним либо сложно, либо никак. — Я весь внимание. Что тебе интересно? М? Как я жил? С кем я спал? А может, о тебе поболтаем? Хотя нет, не говори, я попробую угадать. Ты свалил из города, потому что так было нужно. Не связывался со мной, потому что так, блядь, тоже было нужно. Я все за тебя скажу, моргни, если ошибаюсь. Ты сделал так, как сделал, потому что это было необходимо. Потому что у тебя есть для этого куча охуенно важных причин, которых мне, простому человеку, не понять. И ты прав, окей? Я, блядь, этого не понимаю. — Стайлз все же поднимает на Дерека взгляд. — Тебе. Было. Надо. — Он чувствует, что заводит сам себя, но уже не способен остановиться. — Вот только ты забыл, что мне… — Ты должен был остаться здесь, в безопасности. — Брови Дерека, кажется, сейчас сойдутся в одну линию, но Стайлзу глубоко похуй. Потому что у Стайлза все внутренности сейчас сойдутся в параллельную. — Блядь, серьезно? Мне показалось или ты только что употребил «Бейкон Хиллс» и «безопасно» в одном предложении? — Внутри Стайлза словно прорывает плотину. — Ты хоть представляешь, что здесь было, когда ты сбежал? Что было со мной? — Я не сбегал. — Дерек крепче стискивает пальцы на предплечьях Стайлза. — Ну разумеется, ты решал опиздохуительно важные проблемы. Спасал вселенную, не иначе? — Тебя спасал. — Гнев Дерека потрогать можно. Сам Дерек — ледяной, мокрый, но от него пышет жаром и злостью. — Я об этом не просил! — не выдержав, орет Стайлз. — Все, о чем я тебя просил, быть, блядь, рядом. — Он врезается ногтями в кожу Дерека, отчаянно желая передать ему хоть немного своей боли. — Но ты и здесь проебался. А теперь возвращаешься на одну ночь и хочешь от меня… чего? Поебаться и разбежаться? Иди ты на хуй. Желательно подальше от меня. — Я приехал за тобой. — Волк стискивает челюсти и, кажется, вот-вот сорвется с цепи. — И я шлю тебя на хуй. У меня здесь учеба, дом, у меня здесь, блядь, жизнь. Уж прости, но теперь без тебя. — Что ты хочешь от меня услышать? Мне жаль, что я оставил тебя, — Дерек почти рычит, и эти слова ни хрена не тянут на извинение. — А мне не жаль. — Стайлз прищуривается и подается вперед. — Мне похуй. Дерек резко хватает его за грудки и вбивает в жалобно заурчавший холодильник. Стайлзу не больно. Ему смешно. — Годы идут, да, Дерек? Но ничего не меняется. Ты злишься. Это хорошо. Это вторая стадия. Осталось три. С депрессией сложней всего, но ты справишься, чувак. Я же справился. Глаза Дерека полыхают алым, но Стайлз замечает это лишь сейчас. Его ярость гаснет так же резко, как вспыхнула. Выветривается, словно дым из открытой печной заслонки, оставляя привкус гари и немного — пепла. — Снова альфа, снова на старые грабли? Поздравляю, волче. Но давай дальше как-нибудь без меня. Я устал от этого дерьма. Скотт меня понял. И ты пойми. Твое предложение опоздало на несколько лет. Как и ты — недосказанное повисает между ними. Дерек держит крепко, вжимая в прохладный металл дверцы, но Стайлза морозит от конвульсивно сжавших его пальцев. Они все еще влажные, и футболка Стайлза намокает там, где Дерек ее касается. Напряжение между ними можно резать ножом, и пару лет назад это бы даже заводило. Когда на двоих — бурбон и красный вермут, немного вишни и льда побольше. Фантастично. Было. А потом Дерек все похерил. — Просто, блядь, уйди, — Стайлзу остается лишь надеяться, что голос звучит не так отчаянно, как ему кажется. Для Дерека на первом месте всегда личные причины и заморочки. Не Стайлз. В этом они со Скоттом похожи. И нет так нет, он знает, что на вторых ролях, и совсем не против. Просто не надо, блядь, макать его в это каждый сраный раз. Но когда это Дерек Хейл слушался? Нет, напротив. Он делает все наоборот. Подается вперед, безбожно сокращая расстояние между ними, расстояние, которое так безнадежно пытался сохранить Стайлз. Это чистейший пиздец, паралитический яд, введенный напрямую в сердечную мышцу. Стайлз теряется в ощущениях, на грани собственного вдоха и выдоха Дерека. Волк отпускает его, скользит ладонями по ребрам, считая их подушечками пальцев, оглаживает нижние, щекоча кожу сквозь ткань. Во рту пересыхает. Давай, Стайлз. Это шанс. Оттолкни. Что же ты стоишь? А Стайлзу кажется, что, если Дерек сейчас отстранится хотя бы на дюйм, он рухнет на пол, потому что едва чувствует собственные ноги. У него будто одновременно приступ астмы и эпилепсии: он не может выдохнуть и сейчас, кажется, потеряет сознание, потому что Дерека становится слишком много, потому что он заслоняет собой все пространство снаружи и внутри Стайлза. Он вытесняет остальное, это пугает и завораживает, накаляет добела и без того взбудораженное сердце, рвано и беспорядочно толкающееся прямо в грудь Дерека. Его руки творят что-то невероятное, выписывают узоры по бокам и животу, едва касаясь, скорее дразня, чем лаская. Стайлз сглатывает и сдавленно дышит, борясь за каждую порцию кислорода для своих горящих легких, когда Дерек наклоняет голову и касается губами его губ. Дерек — это настоящий лесной пожар, это пламя, которое он так отчаянно ненавидит. Он берет в кольцо, в круг, и Стайлз сдается в плен без борьбы, теряется в собственном головокружении, утрачивает остатки самоконтроля, когда скользит ладонями по рукам, по плечам Дерека и вверх, сцепляя пальцы в замок на его затылке. Короткие жесткие волосы слегка колют кожу, и Стайлз старается сосредоточиться на этом ощущении, потому что сейчас его душа на хуй вылетит из тела. Стайлз уверен в этом на сто процентов, когда Дерек отстраняется, разрывая поцелуй, сорвав приглушенный, сдавленный стон. Стайлз ловит его взгляд и теряется в огромных зрачках, заполнивших собой всю радужку. Он видит лишь тонкое оливковое кольцо, опоясавшее тьму, в глубине которой — огонь и всполохи ярко-алого. Влажная, прилипшая к телу ткань — мерзкая, Стайлз ворочается, но Дерека это не беспокоит. Его, кажется, вообще ничто не беспокоит — он прикрывает глаза, и Стайлза стопорит на острых влажных ресницах, на подрагивающих веках, когда Дерек упирается ладонями в дверцу, ловя Стайлза в капкан и окончательно отрезая возможность бегства. Стайлзу кажется, что он слышит скрежет когтей, когда Дерек начинает тереться об него — боже — как зверь, оставляющий на нем свой запах. Стайлз дышит так, словно пробежал стометровку, побив олимпийский рекорд. Легкие сгорают от надсадной боли, разрывающей грудную клетку. Внутри все смешалось: и желание, и отчаянная, глухая тоска, и голод — по прикосновениям, поцелуям, голосу. По цветам, которые меркнут, по миру, который темнеет, когда рядом Дерек, мать его, Хейл. Когда все-все становится неважным, потому что важное уже здесь, держит Стайлза в руках. Он надавливает на затылок Дерека, заставляя — хотя так ли уж заставляя? — его уткнуться в свою шею. Дерек понятливый, или же Дерек помнит, как Стайлзу нравится, и ведет языком вдоль яремной вены, прихватывает кожу губами, чуть сжимает, затем лижет, и эти прикосновения — персональный тактильный наркотик Стайлза Стилински. Пары опиума, возбуждающие все мозговые центры разом. — Сними… — Стайлз тянется к проклятой тяжелой куртке. Стайлз просит, молит, приказывает. И Дерек слушает, внимает, подчиняется. Стягивает куртку, стаскивает хенли через голову. Стайлз слышит, как та трещит по швам, лопается, но Дереку плевать — он вновь целует, прижимается к ключицам, пока пальцы Стайлза хаотично гладят крепкую, сильную спину, стирая ладонями холодные капли, разминая затекшие мышцы, насколько позволяет его положение. Дерек низко, утробно рычит, кусает его плечо прямо сквозь футболку. Стайлзу кажется — он сходит с ума. Они оба сходят, путаются в оголтелом жаре, как в паутине, тонут в болоте, но тонут вдвоем, ныряют с головой. Ладони Дерека опускаются на его спину, сжимают, оглаживают позвонки и — боже, как хорошо — скользят ниже, по пояснице. Стайлзу будто снова шестнадцать, и это снова — их первый. И он прогибается, выгибается и неровно выдыхает, или стонет, или зовет. И Дерек вторит ему. Вдохом, рыком или голосом. В сознании — сплошная каша, мешанина образов и воспоминаний. Стук сердца такой громкий, что кажется, будто их в теле несколько, пять или, может, все десять, и парочка точно бьется в голове, а оставшиеся — в животе, и Стайлз не столько слышит, сколько чувствует, как Дерек рвет одежду прямо на нем. Наверное — когтями. Наверное — на лоскуты. Кожа все еще холодная, но прикосновения Дерека жгут, словно он клеймит кончиками пальцев. Клеймит, когда разводит Стайлзу бедра, чтобы прижиматься плотней, клеймит, когда оглаживает, подхватывает под колени. Стайлз сам сжимает ногами бока, толкает к себе, хотя куда уж ближе. Он наслаждается резким выдохом и совершенно пьяным, расфокусированным взглядом Дерека. Стайлз слегка дрожит от возбуждения, запах Хейла дурманит его, как аромат элитного алкоголя. Возбуждение Дерека настолько очевидно, что должно быть почти болезненным, но он держит себя в узде и касается губ Стайлза пальцами, обводит их, очерчивая контуры, а в его взгляде столько топкой нежности, желания, жажды, что это кажется почти невыносимым. И Стайлз приоткрывает рот, Стайлз позволяет, чувствуя на языке солоноватый привкус кожи, и лижет подушечки пальцев, смачивает слюной, прикусывает фаланги, и это того определенно стоит, потому что Дерек рычит, нетерпеливо и голодно. А затем вынимает пальцы и прижимается ко рту Стайлза своим, целуя его глубоко, скользя языком по зубам, прикусывая губы до крови. Это должно быть больно, но Стайлзу слишком хорошо. Потому что поцелуи Дерека следует внести в список запрещенных к продаже психотропных препаратов, потому что это слишком. Слишком, когда пальцы Дерека скользят внутрь, поднимая волну жгучего жара, когда Стайлз сжимает бедрами его бока. И Дерек целует, снова и снова, трется так, что сладко ноет все тело разом. Стайлз зовет его по имени, вонзает ногти в плечи, безмолвно торопит, потому что в своей осторожности Дерек порой абсолютно невыносим. Стайлз чувствует, как из него выскальзывают пальцы, слышит, как разъезжается на джинсах молния, ощущает, как Дерек перехватывает его удобнее, а затем входит сам, медленно — да боже ж мой, Дерек, — слишком медленно. Это все равно больно, но не настолько, чтобы Стайлз хотел остановиться: ему сносит крышу от ощущения абсолютной, распирающей нутро наполненности, от осторожных — снова и слишком — толчков. И господи, каким-то непостижимым образом Дереку каждый чертов раз удается находить верный угол, и Стайлз прикрывает глаза, откидывает голову, стонет в голос и, кажется, самым бесстыдным образом провоцирует Дерека. Дерека, который «Я Дерек Хейл, я все контролирую» и он же «Я оборотень, у меня проблемы с гневом». И Стайлзу ни капли не стыдно, потому что за годы пустоты и одиночества, которые Хейл заставил его испытать, он достоин куда худшего наказания. И Стайлз знает, что ему достаточно лишь одного слова, достаточно сказать: «Стой» или «Хватит», и Дерек послушается, Дерек остановится и сдохнет от перевозбуждения, потому что никогда и ни за что не возьмет против воли. Какое-то мимолетное мгновение Стайлз действительно размышляет об этой изощренной мести, но тело посылает мозг куда подальше, и губы выдыхают лишь одно: — Двигайся. Дерек подчиняется, и это почти что мило — так несвойственная ему покладистость. Последняя осознанная мысль растворяется, потому что все вытесняют движения, вытесняют размеренные, набирающие темп толчки Дерека, ритм, который Стайлз подхватывает, который отдается во всем его теле, прошивая дрожью с ног до головы. В какой-то момент Стайлз перестает отделять себя от Дерека, словно кто-то перестроил их нервные импульсы, хаотично перепутал и вновь соединил. Стайлз чувствует, предчувствует каждое его движение, ощущает сердце Дерека в своей груди и внутри живота. Сознание застит пелена. Он вцепляется в спину Дерека, стараясь еще хотя бы ненадолго удержаться в реальности, царапает горячую кожу ногтями, словно опоенный валерьянкой кот; Дерек рычит в ответ, клацает зубами, кусает. Кажется, рассудок здесь теряет не только он. Стайлз растворяется в этом понимании и позволяет Дереку раствориться в себе. Он отпускает поводья и ситуацию, когда Дерек теряет остатки самообладания и начинает двигаться быстрее, резче, по-звериному, наполняя Стайлза жаром, льнет к его груди своей, окончательно стирая все понятия о границах. Невозможно, но Дереку удается войти еще глубже; его тяжелое хриплое дыхание обжигает. И Стайлз чувствует, что он уже на пике, на пике они оба, когда Дерек вжимается в его тело своим, повторяя каждый изгиб, когда перестает целовать, а только утыкается в плечо и двигается так быстро, что Стайлз сбивается с ритма и сдвигает ноги, чувствуя огненно-белую волну оргазма, разбивающуюся, взрывающуюся в голове словно солнце. Дерека накрывает следом, он судорожно толкается, и Стайлз чувствует собственные конвульсивные спазмы где-то внутри. Он дрожит, и, кажется, Дерек дрожит тоже. Но держит крепко. У Стайлза внутри до блаженного пусто. Он кладет ладони на затылок Дерека и как-то бездумно, словно пса, гладит его, ласкает, путая влажные от дождя и пота волосы. Сорванное горло слегка саднит. Стайлз чувствует, что сейчас отключится. — Блядь, волче… это худший способ сказать, как ты по мне скучал, — сипло произносит он, хотя не уверен, что Дерек сейчас в состоянии его услышать. В его теплых крепких объятиях так хорошо, что Стайлз все-таки вырубается и сознание уплывает от него в дальние дали.

***

Когда он просыпается, в комнате уже светло. Он в своей спальне, на своей кровати, и все произошедшее кажется крайне бурным сном, если бы не теплая грудь Дерека, в которую Стайлз упирается коленями. Для двоих его одноместки определенно мало, но Дерек каким-то чудом смог уместиться. Стайлз сдавленно стонет и жмурится. Лучше бы бурные фантазии. — Худший, значит, — задумчиво произносит Дерек. Стайлз не смотрит на него, но может вполне живо вообразить выражение его лица. — Ну, не самый худший, — бормочет Стайлз. — Не самый? — Определенно не самый. Стайлз старается абстрагироваться, но это сложно. Сложно игнорировать Дерека — обнаженного. Сложно игнорировать сытое, мягкое спокойствие, свернувшееся внутри клубком. И куда сложней признать, что сейчас Стайлз, прижатый к теплому животу, чувствует себя на своем месте. Но он также знает, что страх быть оставленным, брошенным — и плевать на обстоятельства — будет преследовать его на каждом шагу. Даже если Дерек останется. Потому что всегда могут найтись новые «причины». Он готов просыпаться в одиночестве. Да и жить в одиночестве, в общем-то, тоже. Но не чувствовать утрату. Или предательство. Хватит с него. Наглотался. Дерек, кажется, считывает его эмоции и с каким-то нечеловечески тяжелым вздохом прислоняется головой к его макушке. Но ничего больше не говорит. Знает, что упрямства Стайлзу не занимать. Впрочем, как и ему самому. Наверное, они чересчур хорошо друг друга знают. И оба понимают, что между ними либо сложно, либо никак. Стайлз думает об этом, формируя в мыслях ответ. Единственный, который может дать. Единственно правильный. Или кажущийся таким. Даже если это худшее решение, оно его. И это главное. Самое главное.