Пигмалион

У всех эсперов был дар — свой же Мори Огай считал и потрясающим, и проблемным одновременно: для максимальной эффективности способность должна быть постоянно воплощена, наделена телесностью и полным сходством с человеком… Тела хрупки. Грусть от потери очередной Элизы иногда возвращала воспоминания о днях, когда он еще не придумал ее. Как долго искал, сколько лет оставлял неизменной — радость всей своей жизни, наполняющую ее суетой, игру своего же воображения. Как долго не пробовал побаловать себя никакой другой фантазией, кроме образа трепетного опекуна. Когда Мори был моложе, еще не успев стать боссом, о, тогда он иногда позволял себе шалости, воплощая совершенно разные образы людей, которые ему были симпатичны… не всегда в платоническом смысле. Это продолжалось до тех пор, пока в обновленной мафии не скопилась целая стайка своенравных ребятишек. Возня с Элизой очень выручала, помогая приблизиться к ним, иначе Мори просто давно бы спятил. С одним Дазаем фокус не удавался. Сложно сказать, что было тому виной — просчет либо удача, ведь Мори сам всегда предпочитал не слепое подчинение воле, а непослушание и живость. В этом смысле Дазай был почти идеален, не считая того, что Элиза Мори полностью принадлежала. Дазай же оставался свободным. По крайней мере в той степени, в которой Мори был готов оставить его, чтобы в наибольшей степени насладиться его неповиновением. С другими же метод заботливого, щедрого и всепрощающего папочки срабатывал безотказно. Но чем старше становились подопечные, тем сильнее Мори почему-то страшился сделать шаг от накатанной и привычной роли. «Я только проверю — способен ли на что-то еще», подумал Мори, страшащийся хоть немного расслабиться, выделив хоть кого-то в этом городе на роль своего любовника или любовницы. Элиза перестала существовать, и утомленному недавней болезнью Мори просто необходимо было немного утешения и доказательств того, что он по-прежнему состоятелен, горяч и молод. Что он не только талантливый воспитатель, но и мужчина. Мори зажмурился, пытаясь подумать, кого бы он пожелал представить, но в голову лез лишь один Фукузава Юкичи — растрепанный, со свистом режущий воздух мечом, уничтожая Элизу. Такой непокорный, с таким презрением смотрящий на Мори, что ничего более возбуждающего и наполняющего тайным восторгом и представить было нельзя. Стоило Мори открыть глаза — Фукузава стоял перед ним, совершенно обнаженный, такой высокий в сравнении с кукольной хрупкостью Элизы. Мори восторженно выдохнул, гордясь тем, что сумел его воссоздать. Врачебное образование позволило дополнить образ подробностями, обычно скрытыми одеждой. Идеально рельефное тело, по развитию много превосходящее фигуру самого Мори, казалось высеченным из мрамора. Фукузава странно улыбнулся, развеивая иллюзию о том, что мог быть настоящим. В его взгляде застыла веселая ирония, совсем не свойственная прямодушному оригиналу. Это был почти счастливый взгляд самого Мори. — Иди сюда, — приказал он, и творение сделало шаг навстречу. Мори почувствовал нарастающее возбуждение. Особенно усилившееся в мгновение, когда созданный им Фукузава замер, будто бы намереваясь ослушаться. Фукузава мог оттолкнуть. Реальный — точно, и это впечатление передалось хорошо вылепленной иллюзии. Допустив мысль, что не сможет управиться с ним, Мори восторженно соединил ладони. Этот образ совсем не отвечал цели быть козырем в рукаве, совершенно не вызывая у недоброжелателей безмятежности своей обманчивой слабостью. С маленькой девочкой это всегда было проще — она была цветком Мори, его драгоценным дитя, требующим постоянной опеки и вызывающим лишь родительскую любовь. С образом Фукузавы что-то было не так. Он пробуждал в Мори магнетизм, тянул к не совсем невинным прикосновениям, настолько, что Мори боялся разъединить руки, чтобы не смазать все впечатления излишней поспешностью. — Ты хуже всех на свете. Я тебя ненавижу, Ринтаро, — произнес Фукузава хорошо знакомым, таким, как Мори помнил, голосом: приятным и обволакивающим, но чуть грубоватым на некоторых звуках. Изменилась лишь только внешняя форма, неизменным осталось внутреннее содержание, заложенное некогда в способность. Странное предпочтение, чтобы в ответ на нежность тебе отвечали дерзостью, на которую в отношении Мори никто в здравом уме не посмел бы отважиться. Мори медленно ослабил галстук, мысленно признавая, что, пожалуй, однажды ему еще представится случай сравнить этого Фукузаву, придуманного всего лишь для одной ночи, с настоящим. — Я глупый, — шутливо признался он, — и поэтому ты исчезнешь, как мы закончим. Фукузава непослушно покачал головой из стороны в сторону.