La belle personne

Chaque matin quand je m'éveille Je vois ton si joli visage Je sens ton corps qui se réveille Alors j'ai peur que tu t'en ailles

sexy sushi — retour de bâton

Она не носит каблуков, но шаги её не пропустишь. Чёткие, гулкие, уверенные; они отдаются от голых стен и тонут в мехе на воротнике её куртки. Улыбается. Включаю лампу. Она снимает с себя верхние слои, не думая о порядке — ей есть, о чем позаботиться. Убирает прядь волос за ухо, когда стягивает со ступней туфли, скатывает капроновые колготки в один ком. Вот так, снизу вверх, она шагает к моменту рождения. Красивое, естественное перевоплощение. У неё покатые бедра и сильное тигриное тело с характерными полосами. Россыпь веснушек чуть пониже левой ключицы, одна большая на щеке. Она выпрямляется, ведёт плечами. Её лопатки тянутся друг к другу. Повернись, говорю. Наклони голову вправо, отведи кисть в сторону. Замри. Я ловлю её в объектив, не следя за часами и светом. Солнце лижет её обнаженную голень, целует в согнутую коленку и сглаживает её острые углы. Она и сама как-то сглаживается, купаясь в жёлтом море, и смотреть мне на неё больно. Если не режешься, то всенепременно плавишься. В зеркале — она, в линзе — она, в зрачке — тоже она. Я вдыхаю её, как воздух, и мечтаю о полном разрушении, пока в горле першит. Курящие девушки — это красиво. Курящая она — это почти преступление. Смотрю на часы, считаю сигареты. Она уйдёт, когда они кончатся. (минуты? сигареты?) Невозмутимо стряхивает пепел на пол, прямо на ковёр, довольно показывает клычки — что ты мне, мол, сделаешь. Она очень расслаблена и непозволительно спокойна. Прикрыв лицо ладонью, щурится от солнца. — Так подойдёт? — Так в самый раз. У неё резкие движения совсем не кошки и внимательный взгляд — он отпечатывается на линзе фотоаппарата, крепко и намертво, и теперь техника смотрит её глазами и не видит никого, кроме неё. В студии прохладно, снимать уже не так комфортно. Она забирает со спинки стула белую простыню и накидывает себе на голову. Покрывает её, как плачущий по родине Одиссей, но — смеётся, не плачет, и насмехается, и кружится, кружится, а я не успеваю снимать. — На той неделе будет градусов семь, — говорю. — Жаль. В ней ни капли сожаления, она не сомневается и не боится. В ровных плечах стынет уверенность, в выставленном вперёд подбородке ютится упрямство. Её только что отлили из бронзы, она тверда и неподвижна, точно Галатея. Цепляет пальцами тонкие бретельки топа и небрежно стряхивает их с плеч. Открывает шею. — А так? — говорит. — Ещё лучше. Она улыбается, как будто её похвалили за что-то хорошее, но я молчу. Кружу вокруг неё, сажусь на корточки, подношу зажигалку к накрашенным губам — из её собственной вышел весь газ. Она меня не благодарит, но благосклонно кивает, и фотография получается замечательная. Мне такое подходит. — Сколько? — спрашиваю, закрывая объектив крышкой. Он засыпает с её обнажёнными ступнями перед глазами. — Четыре сотни, — говорит, внимательно пересчитывая сигареты: в пачке ещё три. — Но лучше дай пять. Все ноги сбила, пока по лестнице поднималась.