—Утро, Канеки.

—Доброе утро, Канеки. Звучит словно в другом мире, но нет, вот она — реальность. Кен открывает глаза и часто моргает, щурясь от яркого утреннего солнца, что пробиралось в комнату через окно. Потом поворачивает голову вбок, где его встречает ярко улыбающийся Хиде. Его улыбка, его золотые волосы, его взгляд, весь он — как второе, личное солнце Канеки. —Доброе утро… Все трагедии ушли, закрылись, как книга, закончились, будто беспокойный кошмарный сон. Голоса в голове больше не преследуют, несуществующие руки не царапают кожу, тени не мелькают перед глазами. «Все закончилось. Давай вернемся домой.» — сказал тогда Хиде, и все это на самом деле исчезло из жизни Кена. И даже если ему все еще снятся кошмары… Его солнце всегда рядом, а взволнованный шепот будет слышаться откуда-то совсем близко, рука взъерошит волосы, успокаивая. Уехать в другой район, в давно забытую квартиру Нагачики, было может и неправильным, но определенно лучшим решением для них. Пыль, подсвеченная белым, но в тоже время таким ярким солнечным светом, кружится в воздухе. Канеки чувствует, как Хиде кладет теплую ладонь на его голову и пропускает свои пальцы через пряди белоснежных мягких волос. Хидееши улыбается снова, от этой улыбки сердце замирает, а в животе начинают порхать бабочки. Кен приподнимается на локтях и смотрит своими светло-серыми, выцветшими и пустыми глазами в живые, будто светящиеся, кофейно-золотые глаза улыбающегося Хиде. Уголки собственных губ вздрагивают и расходятся в улыбке, самой счастливой и самой искренней, посвященной только этому солнышку, что сидит на краю кровати. Удастся ли еще хоть раз вот так встретить утро вместе? Конечно удастся, ведь они оба верят в это. —Завтрак уже на столе~ —ласково и тихо (ведь Кен так не любит шум по утрам) проговорил Нагачика и еще несколько драгоценных секунд потрепал волосы Канеки, а после встал и ушел на кухню. Гуль зевает и потягивается, сгоняя с себя остатки сна. Кен делает глубокий вдох- с кухни в самом деле доносится аромат кофе и нечленораздельное бормотание Хиде. Это даже похоже на счастье — просыпаться вот так. Хей, пора бы уже и рассказать обо всем. Признаться друг другу, ведь вы совсем не похожи на просто-лучших-друзей. Кофе у Хиде совсем не тот, что готовили в «Антейку», но пропитан каким-то секретным (чувством?) ингредиентом, отчего кажется в тысячу раз вкуснее. Хидееши усмехается, а потом морщится, ему совсем не по душе такой кофе без молока и сахара. Но он пьет, ради Канеки. Знает, что другу будет не так горько вспоминать минувшую человечность. Канеки сидит напротив и держит в руках чашку, часто подносит ее ко рту, чтобы сделать маленький глоточек. А потом он жмурится и проводит языком по губам, ведь ему так нравится этот кофе. Знал бы он, как завораживающе смотрится в эти минуты, посмеялся бы и проговорил «Глупости. Только ты так думаешь. Я вовсе не милый.» Хиде забавно пфыркает, и сегодняшним утром смотря на лучшего друга с замиранием сердца и румяными щеками. Канеки сдержанно улыбается, в ответ оглядывая его. Они и не думают что-либо говорить друг другу, им хватает простого молчания и обмена теплыми чувствами. Пустые чашки с поразительной синхронностью опускаются на стол, ножки стульев хором поскрипывают и оба парня встают. Смотрят друг другу в глаза. Седые волосы, черные ногти, пустые глаза и бледное лицо. Канеки пережил многое, и да, ему много раз невольно думалось, что пришел конец, и также часто вся жизнь пролетела перед ним. Вспомним, как же все начиналось. Десятилетний мальчик тихо плачет, уткнувшись носом в книгу, тщетно пытаясь отвлечься. Слезы затуманивают взор, стекают по щекам и попадают на покрытые тонкой корочкой крови губы, больно обжигая их. В тот день, в тот самый роковой и ужасный день… умерла его мать. Кто-то обнимает его сзади, гладит по голове, заботливо, утешающе. Блондинистые волосы приятно щекочут мокрую от слез щеку. Ему тринадцать. Он стучит в дверь, отчаянно, но все же бесполезно считая, что его впустят до позднего вечера. Он опускается на колени и прикрыв рот рукой, тихо всхлипывает. Потому что это тот день, когда он перестал быть нужен. Бежит, развернувшись, в другую сторону. Но… Кое-кто налетает на него с разбега, крепко прижимает к себе, обняв. Утирает слезы. Его солнышко вновь спасло его. Ему восемнадцать. Он лежит на полу, не в силах смириться с потерей человечности, глядя в потолок, и слушает, как его телефон разрывается от сообщений и звонков его единственного и лучшего друга. Слышит, как его солнце стучит в дверь, уже умоляя открыть. А после уходит. Он думает, что на этом все и закончилось. Ему девятнадцать. Он захлебывается в крови, кричит от боли и бессилия. Закрывает уши руками, сходит с ума от голосов в голове. Слышит шаги, и их не в силах заглушить эти несуществующие вопли Ризе и еще многих, многих гулей. Это вообще реальность? Он чувствует ладони на своих плечах. Он узнает их из тысячи, нет, из миллиона. Теплые, но дрожащие от смерча эмоций ладони Хидееши. Канеки вздыхает, убирает челку с глаз и достает книгу Такацуки Сена, с подписью «Канеки Кену» на первой странице, улыбается, проводит рукой по тонкому листу. А после чувствует присутствие Нагачики за спиной и слабо краснеет. Хиде нежно и немного взволнованно берет Кена за руку, поворачивает к себе, смотрит в глаза. Несколько секунд молчания, он кашляет, чтобы голос звучал звонче и более спокойнее. —Я... люблю тебя. Щеки Канеки окончательно заливаются розовой краской, он отводит взгляд, полный смущения, радости и любви. Хиде даже начал думать, что его отвергнут. —И я... люблю тебя. Теперь все по-новому. Теперь все еще светлее, безусловно насыщенное любовью. Теперь все еще лучше.