Милый безумец

Высокие потолки и мраморные колонны, белые, как январский снег. Окна в пол распахнуты, ветер колышет призраки занавесок и золотые кисточки бахромы. Мраморный пол с темными узорами-ветвями. Античные статуи выстроились в ряд и сделали многострадальческие лица, от их взгляда стынет кровь. Как можно восхищаться теми, кто так похож на мертвых людей, обреченных быть вечными экспонатами искушённых аристократов? Сады цвели, пели птицами и пахли сиренью. Как долго Джон будет держать его за руку? Кисти немели, пальцы отливали багряно-алым. Волочит за собой, как собачку, даже не оглядываясь назад.В солнечном свете заката его кожа отливала воском и пахла чабрецом. Когда они вошли в зал, беседы тут же оборвались, смех стих, слуги перешли на шёпот. Миссис Волантес сидела с фарфоровой чашкой в руке, лимонно кислое выражение ее лица отражало недовольство, но тут же исчезало, стоило лишь гостям снова обратиться к хозяйке. Вивьен светилась дружелюбием, от волнения она мяла в руках жемчужные бусы и часто улыбалась. Отец Джеймса, крупный приземистый мужчина в позолоченном мундире, встал из-за стола и подошёл к сыну, обняв того за плечи: — Мы уже решили, что вы явитесь только к вечеру, — он выпрямил спину и перевёл взгляд на стоящего рядом брюнета, — юность прекрасна, и вы, мистер Сальваторе, каждый раз убеждаете меня в этом. — Благораю, — откланялся тот, изображая робость и повиновение, — сожалею, что не смогли приехать вовремя. Джон услужливо отодвинул перед блондином стул, тот нехотя сел и даже посмел поморщить нос. Он кивнул родителям Джона, те переглянулись и решили, что притворная улыбка вытянет ситуацию. Они сидели напротив, изучали глазами все, что могли увидеть. Миссис Сальваторе была на порядок моложе своего супруга, вела себя сдержанно, говорила мало, почти не ела и вечно поправляла прическу. На ней все тот же белый, она — все та же статуя. Густые брови и ресницы, румяные щеки и золотые серьги-капли, она сказала Джеймсу, что рада встрече, тот улыбнулся в ответ. Диалог с ней не вязался никак, даже болтливая Вивьен бросила эту затею и предложила даме ванильное безе. Отец Джона же был куда более серьёзен, острые скулы и ярко выраженная надбровная дуга придавали его лицу суровости даже в моменты радости и печали. Волосы безупречно уложены гелем на манер английской аристократии. Его правый глаз иногда подёргивался, он сдержанно отворачивался в сторону, нервы не та вещь, которую так просто скрыть и поместить в коробку на пыльном чердаке. — Джеймс, где ваше кольцо? — возмущённо спросил он, не глядя на юношу. — Он потерял его, но я уверяю вас, отец, что позабочусь о том, чтобы его нашли или, на крайний случай, приобрели новое, — засуетился Джон, опустив от стыда глаза. — Я не спрашивал тебя, — холодно ответил тот, — ваша безолаберность просто поражает. Так ещё и весь этот свадебный переполох, с каких пор вы решили в последнюю очередь осведомить нас об этом? Джон покраснел, как перезрелое яблоко, и гневно бросил взгляд в сторону парня. — Не волнуйтесь, мы обо всем позаботились, подготовка идёт полным ходом, — уверила мать Джеймса, придвинувшись к столу, — это все мелочи, правда? — Да, просто мелкая неприятность, — поддержала ее Вивьен. Джеймс потянулся за бокалом вина, в зале стало неприятно душно. Джон сильно нервничал, как провинившийся ребёнок. Предложенное хозяевами безе он нехотя проглотил, словно в нем было запрятано бритвенное лезвие или острый шприц. Парень был зол и сконфужен.Он сжал свободное запястье Джеймса, опущенное вниз, тот резко дёрнулся и вино окрасило ярким пятном белоснежную рубашку. — Вот черт, — выругался блондин, — извините, я… мне нужно переодеться, я скоро вернусь. — он отдёрнул руку и удалился на второй этаж. «Отличный шанс, чтобы сбежать» — подумал парень и неспеша вошёл в свою комнату, снял рубашку и подошёл к открытой дверце гардероба. Скучные белые рубашки, несколько пиджаков и пара футболок, которые он тайно прятал от прачки, чтобы та ненароком не превратила их в половые тряпки. Парень хитро улыбнулся, его глаза блеснули и он тут же бросился на поиски той самой вещи, о которой не знал никто. «Хотел выставить меня полным идиотом? Посмотрим, что ты скажешь теперь» — подумал он, наконец найдя то, что так упорно искал. — Джонатан, милый, как дела на службе? — не унималась мать Джеймса, протягивая брюнету эклеры. — Я взял перерыв, нужно было кое-что уладить, — ответил он, вежливо отказывая ей. Джеймс сошёл с лестницы подобно богу: неторопливо и грациозно, волосы отливали золотом, он улыбался так широко, что могло бы показаться, что он совершенно ненормальный. Глаза мистера Сальваторе округлились, ровно как монеты, каждая по фунту. Его жена удивленно прикрыла рот рукой и задержала дыхание. Родители Джеймса переглянулись, Вивьен так сильно сжала несчастные бусы в руках, что те рассыпались и градом полетели вниз, звонко отскакивая от пола. — Милый, что на тебе? — тихо произнесла его мать, пытаясь контролировать порыв негодования и гнева. — Что-то не так? — невинно произнёс он и сел на своё место, мило улыбаясь присутствующим. На нем была рубашка. Простая, безукоризненно чистая и отглаженная рубашка пепельно-чёрного цвета, такая темная, что можно было даже не заметить бусины пуговиц и острые края воротника, казалось, что она буквально поглащает солнечный свет. — Ты вырядился, как на… — Поминки? — предположил он, лукаво прищурившись, — я нахожу чёрный крайне изысканным и даже праздничным. Глаз мистера Сальваторе нервно задергался, он отложил столовые приборы и протер лоб вышитым узороми платком.Джон прикусил губу и отвернулся. — Золото… — робко произнесла миссис Сальваторе, — чёрный прекрасно сочетается с золотом, он элегантный, — она оглянула всех сидящих за столом. Больше она не произнесла ни слова в тот вечер. — Джеймс, ради всего святого… — строго взглянула на него мать. — Это просто рубашка, — возразил он, сунув эклер в рот. — Просто переодень свою рубашку, зачем ты позоришь меня? — стиснув зубы произнёс Джон, наклонившись к его уху так, чтобы никто не смог услышать. — Предлагаю тост! — Джеймс вскочил с места, его бедная мать аж подпрыгнула от неожиданности, — выпьем за Джона и его чудесную семью! Мистер Сальваторе чуть не захлебнулся вином от негодования, Джон вскипал, как чайник на электроплитке, ровно как и мать светловолосого балагура. — Хотите, могу сыграть вам на пианино? — воодушевленно поинтересовался Джеймс, вынув вишенку с пирожного на тарелке Джона и сунув ее в рот, — Бах, Моцарт, Бетховен — что угодно, могу сыграть что-нибудь из своего, вашего, чужого, импровизацию, могу с закрытыми глазами или даже без рук! — Уймись уже, — мать потянула его за локоть и указала вернуться на место, — перестань вести себя, как идиот. Валентайн, скажи ему, это уже выходит за рамки приличия! — Пусть играет, — отец махнул рукой от бессилия, — Моцарт, соната номер три. — Он издевается, — женщина возмущенно хлопала глазами, — простите, он такой непредсказуемый, неуправляемый, словом, проказник, но играет прекрасно. Джеймс сел за рояль, самозабвенно закрыл глаза и заиграл, виртуозно перебирая пальцами клавиши. Мистер Сальваторе был приятно удивлён, а на его лице выступила едва заметная улыбка, которая тут же исчезла. Его жена улыбалась и хлопала каждый раз, когда, по её предположениям, соната должна была закончиться. — Сильвия, не стоит, — сдерживал восторженную женщину муж, та сразу покорно затихала и обиженно отводила взгляд. Мелодия утихла, Джеймс театрально откланялся гостям и вернулся на место. — Прекрасно сыграл — сдержанно произнёс Джонатан. «Особенно на нервах» — тут же мысленно прибавил он. — Знаю, — ответил Джеймс, — ещё я отлично умею петь, могу продемонстрировать. — Довольно, — одёрнула его мать, — поешь ты гнусно, не привирай. — Если не нравится тебе, это не значит… — Не превращай ужин в цирковое представление, мы собрались обсудить вашу свадьбу, а не оглохнуть, — она мило улыбнулась Джонатану, — попробуй эти пирожные, милый, ты что-то совсем невесел. — Мы все ещё не решили вопрос с кольцами, — напомнил отец Джона, — и со всем остальным. Кто вообще занимается организацией? — Я, — бойко ответила Вивьен, — и весьма успешно, приглашения уже разосланы, персонал нанят. И костюмы, они просто великолепны, вам понравится. — Хоть кто-то ответственно подошёл к делу, — ответил он, строго взглянув на сына, тот взъерошился, как филин, и поправил галстук. Вечер для него оказался несносным: отец был холоден, строг и упрекал его во всех проколах, в том числе тех, что к нему и не относились, Джеймс раздражал его каждым движение и жестом, своей жуткой рубашкой и, как ему казалось, откровенным ребячеством. Но вечер все же состоялся, несмотря на попытки Джеймса скомпрометировать его, свадьба была назначена и Джон облегченно выдохнул, понимая, что все идет пусть и не гладко, но по плану.