влажный день, влажность моих строчек

Смотря на всю ситуацию в целом прямо сейчас, Артём думал, что вряд ли бы хотел оказаться на месте друга. Он чувствовал горячую приливающую со скоростью несколько миль в секунду боль в животе, когда его пинали туда твёрдым, явно довольно качественным кроссовком. Из его рта вылетело ругательство, и он почувствовал мерзкий склизкий плевок на своей щеке; сильно хотелось подняться и дать сдачи, но сил не оставалось ни на что, кроме как громкого кашля, и он не знал, от чего он: от ужасных сигарет с пустым белым фильтром из соседнего ларька, или тех бледных рук, что душили его с перерывами в двадцать секунд. – Всё ещё хочется? – рычит, почти срываясь на крик, Глеб, – М? – его глаза нетрезво пылают, и кажется, что с минуты на минуту вспыхнут, – Хочется меня засосать? – он был в такой ярости, но что-то было в ней такое, с чего Артёму становилось смешно, и он кашлял так громко, срываясь на смех. Из уголка его рта текла тонкая струйка горячей крови, и так сильно хотелось её слизать, но прекратить смеяться, казалось, было невозможным. – Ты ебанутый, – всё так же хохотал Артём, чувствуя то, как сильно впивались кости на заднице друга в его живот: какой же он всё-таки был костлявый. За спиной Глеба расцветал рассвет, небо обнажалось и казалось совсем отвратным, особенно, когда выглядывало из-за этих мерзотных гаражей. Он даже не мог встать, его настолько распирало от непонятных эмоций: злость, удивление, ярость, злость, страх и что-то ещё. *** Глеб сидел на барном ободранном стуле посреди обшарпанной квартиры и наблюдал за тем, как Артём разогревал в металлической миске вчерашние хлопья с молоком, и его на самом деле тошнило от такого зрелища. Да, в холодильнике действительно ничего не было, кроме каменного хлеба и увядших садовых яблок из сада матери, но не доедать же такое дерьмо. Он был довольно молчаливым с самого утра, но Артём пребывал в абсолютно напряжённом состоянии, так что даже не обращал на друга внимание. На его голове застыл бардак, волосы совершенно отказывались укладываться во что-то более-менее приличное, на груди блеклой оранжевой футболки красовалось мерзкое тёмное пятно от кофе из ближайшего супермаркета, но его совсем не волновало это, скорее даже радовало, потому что в его стухшую жизнь это прибавляло чего-то настоящего. Молоко стало закипать и покрываться тонкой мерзкой плёночкой, Глеб смотрел на это и кривился, понимая, что Артём сейчас не уследит за всем этим хаосом, и всё это останется на плите. Но вслух он этого ни за что бы ни сказал: может, из-за вредности, а может из-за вчерашнего концерта голоса совсем не было. Он не сильно понимал вообще, что делал тут, потому что кроме него и Артёма в ободранной квартире не было никого, хотя, вроде как, образовывалась вписка. И если впиской называется то, чем они сейчас занимались вдвоём, то Глеб в следующий раз подумает чуть больше, прежде чем согласиться. Раздалось несмелое мяуканье, и оба парня обернулись к дверному проходу, в котором появилась сонная и совсем немного возмущённая кошка. Артём растянул губы в улыбке, это Глеб понял по мерзкому склизкому звуку, который издал его рот: вязкие слюни от сушняка. Шатохин опустился на корточки и совсем забыл о молоке на плите, издавая специфичный звук, в попытках позвать кошку. Та, ещё сомневаясь аккуратно ступила вперёд, а потом вальяжно подошла к нему. – Моя хорошая, – он широко улыбнулся, показывая зубы, покрытые налётом от курения и кофе, и протянул к животному руку, мягко поглаживая рыжую шерсть, – Сэнди-и – гипер-белка, – Шатохин хрипло рассмеялся и тут же закашлялся. Это вызывало у Глеба оскал на лице, едва напоминающий улыбку – этот ублюдок курил постоянно, и это уже довольно сильно начало сказываться на его состоянии, что не могло ни радовать. Артём подобрал существо с пола и прижал к груди, вороша шерсть на загривке. Солнце падало на него со стороны, образовывая нимб над каштановыми волосами. – Я смотрю, на попиздеть тебя не так сильно прошибает, как вчера, – ухмыльнулся Шатохин, переводя взгляд на напряжённого друга, который медленно стянул пачку не самых дорогих сигарет с кухонного стола и вытащил оттуда одну. – А я смотрю, тебя не так сильно прошибает ебаться в сракотан, как вчера, – Глеб встретился с ним глазами и приподнял светлую густую бровь, – Зажигалка не знаешь где? – Сука, – Артём широко улыбнулся, приподнимая голову и как бы оказываясь с другом на одном уровне, – Если тебя это так напрягает, хули ты ну совсем не был против мне присунуть? М? Голубин резко втянул воздух и как ошпаренный скатился с барного стула, скрипя по искусственной коже. Он зажал сигарету губами и вздёрнул подбородок, с напором толкая в плечо друга поменьше ростом так, что тот едва отшатнулся, продолжая держать на Глебе свой ехидный взгляд. Не ударить в ответ ему позволяла кошка на руках, которую тот благополучно опустил на грязный пол, корпусом, словно неваляшка, снова поднимаясь и уже более грозно смотря в ответ на друга. – Че? Опять будешь высекать на мне? – приподнял бровь Артём, и что-то едва дрогнуло в его голосе, – Любишь так сильно побить лежачих? Ну так давай, хули. Мне-то что. Я у тебя и подстилкой и грушей для битья успею побыть. Глеб почувствовал то, как эти слова грозовой тучей повисли у него над макушкой, и долька стыда проявилась в груди. Он постарался мгновенно её скрыть от цепкого взгляда старшего друга. Слово ‘друг’, обращённое к Артёму, уже давно перестало нести его истинный смысл. Глеб не знал, что они вообще такое. Что-то очень ядовитое и склизкое; то, что прячут за седьмым замком. В голове непроизвольно заиграл трек Монтаны, и Голубин поморщился. Казалось, они стояли так несколько часов, хотя на самом деле всего с пол минуты. Артём дотянулся до его плеча и, будто блудного котёнка, встряхнул за шкирку так, как позволял его рост. – Сказать-то и нечего, да? От самого себя не мерзко? М? – Шатохин склонил голову набок, когда Глеб стряхнул с себя его руку и едва заметно насупился. – Заткнись, – выплюнул тот и отвернулся, судорожно взглядом ища зажигалку. – Правда глаза режет, – усмехнулся Артём, покачивая головой и отворачиваясь к барной стойке, чтобы соорудить себе какой-никакой завтрак, – спички в толкане лежат, на полке со всякой туалетной чухнёй. Глеб, казалось было, быстрым шагом направился в уборную, но точно таким же быстрым шагом вернулся обратно, грубо хватая старшего за плечо и разворачивая удивлённого парня к себе. Он вынул прилипшую к губам сигарету и отложил на ближайшую поверхность, чтобы свободной ладонью сжать выступающую скулу Артёма и притянуть к своему лицу ближе, будто бы для поцелуя, но продолжая придерживаться расстояния в пару сантиметров между ними. – Я нихуя не понимаю, что происходит, если честно, – прошипел он прямо в лицо Шатохина, который как-то уставше смотрел на него в ответ. – Мы бухаем вместе, потом ебёмся, и, по обычаю, после этого, ты меня бьешь, – пожал плечами Артём, будто сложившаяся ситуация для него казалась обыденной, но в самом деле он чувствовал себя загнанным в угол, и, даже если он никогда этого не признавал, взгляд Глеба всегда загонял его в самые дальние части его сознания. – Блять, – прошипел Голубин и хлопнул по близстоящей барной стойке, отчего старший едва вздрогнул, – это пиздец какой-то, – он отошёл от Артёма и зачесал светлые волосы на затылке, отчаянно пытаясь обстрагироваться от сложившейся ситуации, – Это всё не должно было случиться, ясно? – грозно взглянул он на Шатохина через плечо, и тот передёрнул плечами. – Ясно. Глеб собрал свои вещи, оделся и, прихватив куртку с петли и сигарету со стола, исчез в дверном проёме, оставляя все их проблемы на плохо понимающего что-то в этом Шатохина. Они оба впервые были в такой ситуации. *** По прошествии пары-тройки недель они так и не списались и ни разу не виделись. Голубин думал, что успешно справился с этим, а Артём просто забил: не то чтобы его это как-то трогало. Даже на общих мероприятиях они тщательно и, что самое главное, успешно игнорировали друг друга. Шатохин видел в инстаграмм фотографии младшего с девушкой, которую тот бросил около полугода назад, и усмехался – очень сильно похоже на отчаянье. Несмотря на это, в среду, в полвторого ночи, Глебу пришло уведомление на телефон, которое он почему-то не поленился проверить. шатохин 01:26 я у двери открой бля не май месяц Голубин наморщил нос, будто почуяв что-то очень неприятное, но поднялся на локтях, стараясь не разбудить лежащую рядом красивую девушку, губы которой мило смялись во сне. У порога и правда стоял Артём. Вроде трезвый. Он тушил носком кроссовка окурок и ухмылялся в пол. – Ты что тут забыл? – нахмурился младший, стоя у распахнутой двери в одних боксёрах. – Да так, – сверкнул глазами Шатохин, – на чай зашёл. Как ни странно, Глеб впустил ночного гостя, и молча прошёл в гостиную, оставляя того разуваться в неубранной прихожей. Он молча щёлкнул кнопкой электрического чайника, и густую тишину наполнило бурление: чай так чай. Артём прошёл к нему дальше, оглядываясь по сторонам, потому что друг уж больно часто менял место жительства, и было не угадать, как в этот раз будет обставлено его логово. Обычно квартиры, что выбирал Глеб, были очень сухими и пустыми: его вещей там практически не было, иногда были разбросаны тёмные застиранные футболки и боксёры, женское кружевное бельё, забитое по углам, и ноутбук, обклеенный какими-то подарочными стикерами и наклейками от фруктов. На кухне практически не было еды, чая или, банально, салфеток. Сухо и пусто. Будто и не человек тут жил. В руки Шатохина Глеб всучил гранённый старинный стакан с обычным чёрным чаем по типу Липтона или Гринфилда. Артём чувствовал то, как пахнет духами, и ему даже не нужно было спрашивать. Они сели на мягкий диван из искусственной кожи и напряжённо смотрели в одну точку не сговариваясь. В какой-то момент Голубин достал из диванной щели пачку не очень дорогих сигарет и протянул Артёму. Когда тот дотронулся до пачки, Глеб обхватил крепко его запястье холодными шершавыми пальцами и дёрнул на себя. Старший с шипением пролил горячее себе на джинсы и выронил стакан, который практически бесшумно упал на палас, не разбиваясь. Он подавил внутри себя привычный хриплый смех, оказываясь на холодных ляжках Голубина, и встретился своими зубами с его, ударяясь. Глеб целовал его мокро, таская серую толстовку в катышках по его бокам, сжимая и разжимая пальцы. Артём не сопротивлялся, ему сильно хотелось смеяться, но он знал одно правило: как только ты подаёшь голос – волшебство исчезает, так что он молча целовал в ответ, слишком уж мягко трогая растрепавшиеся волосы младшего, собранные в пучок. На долю секунды Шатохин позволил себе подумать, что тот соскучился по нему, но тут же отвесил себе пощёчину. В тусклой тишине и темноте, освещаемой лишь лампочками из узкой кухни, слышались лишь влажные звуки и вдохи-выдохи. Смешно. Смешно то, что они оба были трезвыми. Смешно то, что в соседней комнате спала девушка Глеба. Смешно то, что оба как чувствовали, что это произойдёт именно сегодня: младший не мог уснуть несколько часов до, а Артём долго шатался по улицам в одиночестве, в тщетных попытках отыскать новый адрес Голубина. И вот они тут, в квартире Глеба, целуются на его скрипящем диване из искусственной кожи: у Шатохина мокрые штаны от чёрного чая, и стояк младшего упирается ему в задницу. Ему правда было очень интересно: спит ли он со своей девушкой или нет? – Блять, как это хуёво, – Глеб глубоко дышал, едва отлепившись от губ старшего. Их лбы упирались в друг друга, а пальцы сжимали разные части тела, будто они куда-то падали, и пытались спастись ценою жизни друг друга. Артём кивнул и слез с его коленей, усаживаясь рядом и нервно покачивая правой ногой. Они опять молчали, а потом Голубин предложил поиграть в Наруто на приставке, и так они провели всё время до пяти утра. – Это тупо, – хмыкнул Шатохин, обводя пальцем пыльную статуэтку какого-то деревянного верблюда с тремя горбами, пока Глеб натягивал на себя растянутую серую футболку с принтом ‘Металлики’, а на неё и длинное чёрное пальто. Артём уже был одет. Они не знали, куда собрались, но очень хотели сейчас побыть на холодном утреннем воздухе. – Ты – тупой, а верблюд классный, – забавно ухмыльнулся Глеб и протянул тому ветровку. Выйдя из подъезда, они смотрелись так смешно: Артём как тринадцатилетний паренёк, и Глеб рядом с ним, с важным лицом и чуть помятым пальто. Они шагали в ногу по двору, припорошённому октябрьским снегом, и молчали. Что-то в этом было, и оба отказывались признавать это ‘что-то’. Под толстой подошвой Голубина скрипело, и от этого звука в груди у старшего зарождалось тепло, которое он тут же гасил носком кроссовка. *** У Артёма не было девушки. Не было даже тех, за которыми он бы ухаживал. Была только кошка Сэнди и три пакетика растворимого кофе по акции два плюс один. Он смотрел на то, как грустно тикали часы на стене съёмной квартиры, и хмурился. Как-то слишком плавно дни стали надоедливыми, треки не пишутся, утренняя зарядка не делается, и совсем не хочется овсянку в обед. Шатохин водил узловатыми пальцами по белым листам чистого блокнота, который он украл из номера отеля в Пскове во время прошлого тура. Он видел то, как одна за другой удалялись из профиля Глеба фотографии с девушками, и не чувствовал ни облегчения ни злости. Для него это вообще никогда не имело значения: соцсети – та ещё свалка, которая не вызывала у него никаких эмоций. В голове вертелась старинная песня ‘БандЭрос’, и от этого становилось смешно. Телефон стоял на беззвучном режиме, когда пришло уведомление: надо было отправляться в студию и заканчивать уже сто лет как дописанный фит. От Глеба ни слуху ни духу, но Артём всем нутром чувствовал то, как у того чесались пальцы написать, позвонить, прийти. И это было таким смешным, потому что они не спали уже около двух месяцев, и он знал, что это не было главной причиной того желания. логубин 03:47 читай между строк заебал Артём смеялся. *** Утро хмуро заглядывало в окна ещё дремлющих горожан, когда Глеб курил в распахнутое деревянное окно с ободранной белой краской дешёвые сигареты, было холодно в одном нижнем белье, даже соски затвердели. Он глянул через плечо и увидел то, как мирно Шатохин пускал слюни на подложенную под голову руку. Глеб мягко улыбнулся и почувствовал то, как лопнула нижняя губа – Артём постарался – облизывая солёную кровь горячим языком. Он не беспокоился о том, что старшему холодно, не закрывал окно и не укрывал его ступни, но таки поставил чайник, когда тот недовольно замычал, едва стоило Глебу залезть под одеяло и прижаться к ляжкам того холодными ступнями. – Мудак, блять, – пробурчал Шатохин, толкая локтём в бок худощавого младшего и морща нос. Это смешило Глеба, и он едва сдерживался, чтобы не рассмеяться в голос. У Артёма ещё смешно спутались и отлежались волосы на голове, что ему даже захотелось потрогать их, – Ну, отъебись, дай поспать. – Уже час дня, придурок, – закатил глаза младший, выбираясь из плена одеял и ступая по холодному грязному линолеуму босыми стопами, иногда прилипая к нему и матерясь. Артём вылез только ближе к трём часам дня, морщась от света и широко зевая, даже не стараясь прикрыть рот. Его освещало серыми лучами со всех окон, и в этот раз Голубин не стеснялся смотреть на него, хотя всё ещё сжимал зубы каждый раз, когда замечал это за собой. Было в этом что-то отвратное для него, и он будто каждый раз бил себя по рукам за это. – Когда ты съебёшь с моей хаты? – спросил Шатохин, открывая холодильник, будто там могло что-то появиться за ночь, и проглатывая плотный ком в горле от того, как за него зацепился Глеб. – Послезавтра улетаю в тур, – поджал губы младший, руки неприятно дрожали от вчерашней попойки, и сигарета непокорно тлела, пепел разбивался о кусочек бетонного пола под ним. Артём как будто не хотел слышать ответа на свой вопрос, но промолчал, доставая бутылку молока с дверцы и зная заранее, что она просрочена минимум на дня два. Он добил всё, что оставалось, и поморщился от заметной нотки кислого. В голове без конца вертелось то, что он по рассеянности надел футболку Глеба, и теперь стоял перед тем как пятнадцатилетняя школьница, хотя тот вроде и не заметил даже. – В магаз хоть сходил бы, пока я спал, – раздражённо сказал старший, поворачиваясь лицом к Голубину и сцепляясь с его взглядом своим, складывая руки на груди. Всё казалось нелепым и ненастоящим: даже сраный виноград в плетёной корзинке у стены, рядом с парнем, был пластмассовым. Кому в голову вообще пришло его купить? И как давно он тут стоял? – Ещё светиться тут мне не хватало, – Глеб фыркнул, но глаз не отвёл. Он поднялся на ноги, которые у него были бледные, костлявые и волосатые, и лениво подошёл к Артёму, будто в замедленной съёмке беря того за шиворот своей же старинной футболки с настолько потрескавшимся принтом, что уже было и не узнать, что на ней было напечатано. Вторую руку Голубин поместил совершенно не сопротивляющемуся старшему под линию челюсти, на основание горла, прощупывая острый кадык и тут же со всей дури ударяя того затылком о несчастный холодильник позади. Шатохин упрямо зашипел, сдерживая брань и крик, и зажмурился, готовясь к ещё четырём ударам: обычно Глеб делал пять. Он знал, как опасно в такие приливы ярости со стороны младшего смотреть тому в глаза, да и так удобнее было сдерживать слёзы от боли в задней части черепа, ближе к макушке. Второй, голова немного начала кружиться; третий, к горлу подступила тошнота. Дальше Голубин ещё сильнее сжал костлявую руку на его шее и чуть приподнял его, не над полом, конечно, в нём едва бы нашлись для такого силы, но точно заставляя на себя взглянуть, что Артём позволил себе только через секунд двадцать, встречаясь с непонятной эмоцией напротив: казалось, что Глеб был зол и одновременно в замешательстве. Он чуть наклонил голову вбок и влажно лизнул старшему щёку, за две секунды до того, как тот, резко закашлявшись, начал блевать на бетонный пол, задевая и руку Голубина. – Блять, – выдохнул младший, наблюдая за тем, как из друга выходило какое то жёлтое месиво вместе с кровью. Он выглядел совсем измотанно и болезненно: скорее всего перепил вчера, и вряд ли ел до того, судя по его же холодильнику, так его ещё и хорошенько встряхнули с самого утра. Микс не из лучших. Из Артёма через минут шесть уже перестало выходить что-то кроме желчи, так что он просто издавал мерзкие звуки и вытирал тыльной стороной ладони рот и нос. Выглядел тот довольно жалко: весь небольшого телосложения, в фиолетовых и зелёных синяках, крайне костлявый и мокрый от пота; к слову, пахло от него тоже не слишком хорошо. Из уголков глаз от напряжения текли слёзы, и что-то ему совсем не было весело. Рядом на корточки присел Глеб, заглядывая тому в измученное лицо. – Ненавижу тебя, мудло, – сплюнул старший, пытаясь как можно больше неприязни вложить в свой взгляд. Оба выглядели не лучшим образом рядом с ужасно пахнущей лужей, и Артёму становилось смешно от всей ситуации: что, блять, вообще происходит в его жизни? Шатохин опёрся на руки позади себя и поднялся, направляясь к раковине, чтобы отпить мерзкой, холодной воды оттуда, и минутой позже попытаться найти хоть что-нибудь напоминающее активированный уголь в импровизированной аптечке в навесном ящике над барной стойкой. По дороге до аптеки Глеба узнали дважды и сфотографировали из-под тишка раз десять. *** Они не виделись несколько месяцев. У Артёма обнаружили сотрясение мозга первой степени, хронический гастрит, перелом ребра и пару кариесов с пульпитами. На второй месяц походов по врачам Шатохин уже был твёрдо уверен в том, что с Глебом они больше общаться не будут: от того было больше проблем, чем приятных моментов. Да, и не было смысла в их общении уже очень давно. Они слишком запутались в том, что происходило между ними, и ходили по кругу уже очень долго, так что Артём гордо закинул того в чс где только мог, для собственного успокоения, хотя и был уверен практически на все сто в том, что тот и не собирался ему писать или звонить. А ещё он съехал с той мерзотной квартиры, поверх нескольких месяцев оплатив и штраф за табачную и не только вонь, чтобы уж наверняка. На третий месяц он безуспешно попытался бросить курить. Ему бы не было так стыдно, если бы это не было единственным, на чём он концентрировался, чтобы отгородить себя от других мыслей. Артём успел набросать несколько треков, успел в компании бывшей одноклассницы сходить в парк аттракционов и ездить на ‘Диком поезде’ до тошноты; успел переспать с несколькими малознакомыми девушками; набить две татуировки; обвесить новую съёмную квартиру новогодними фонариками; попытаться научиться готовить шарлотку; просмотреть все фанатские арты; отказаться от всех соцсетей а на следующий же день скачать все возможные; но ничего так не смогло потушить то, как ярко неоном светилось в его голове это сраное выражение лица Глеба, когда Артём провожал его из своей квартиры, для того, чтобы тот отправился в тур: тот смотрел на него так, будто знал о нём всё, и словно ждал чего-то. Глеб ждал, а, когда не получил ничего, просто развернулся и ушёл прочь из квартиры. С тех пор Шатохин будто бы заболел, и, сколько бы он ни ходил по врачам, вылечиться не получалось. Через пять месяцев он среди ночи подскочил, увидев незнакомый номер на экране телефона, но, когда ответил на звонок, его там ждал ошибшийся номером мужчина средних лет, надеявшийся услышать не его, Артёма, а Татьяну Олеговну. До половины седьмого утра Шатохин просто смотрел в плохо выбеленный потолок сложив руки на груди, посреди огромной кровати. К восьми утра он твёрдо решил достать из кладовки, в которой лежали вещи хозяев квартиры, ту небольшую кровать в виде машинки из мультфильма ‘Тачки’, и собрать её. К половине десятого он уже завернул последний шуруп и улёгся в неё: ему практически не приходилось как-то сгибаться, чтобы влезть в неё, ведь он сам по себе был довольно миниатюрным. Артём проспал до семи вечера, понимая, что пропустил студийную запись, но не слишком волнуясь по этому поводу. Он сходил в магазин, купил себе белого сухого вина, мелких плохо выглядящих креветок на развес, и йогуртов на ближайшую вечность. Ночью Шатохин пересматривал ‘Рататуй’ и грыз найденные в закромах холодильника замороженные брокколи в качестве закуски ко второй бутылке вина, когда кончились креветки. К четырём утра он уже в третий раз пытался дозвониться до Глеба, по щекам отчего-то плыли слёзы, и всё казалось до ужаса глупым и бесполезным. – Да? – издал шипящим голосом человек по ту сторону мобильного. Артём мгновенно узнал Голубина и яростно сжал зубы, будто бы это вовсе не он так яростно пытался дозвониться до того. Шатохин шмыгнул носом и подумал, почему связь была такой плохой? Ещё и несколько десятков голосов на фоне не улучшали ситуацию: видимо Глеб был на какой-то очередной тусовке. – Я тебя, блять, кажется, люблю, – шмыгнул Артём, тыльной стороной ладони вытирая мокрый и склизкий от соплей нос; он нервно дёрнул ногой и снёс бокал хозяев со стола на пол, вынуждая разбиться хрупкое стекло. Старший был настолько пьян, что ему не было стыдно совсем. Только тоскливо и пусто. Глеб молчал уже четвёртую минуту: быть может, тот вообще уже сбросил звонок, а Артём тут как дурак сидел, но, когда он проверил дисплей, то понял, что ошибался, и, по идее, младший всё ещё был на связи. – Ты в говно пьяный, – констатировал факт по ту сторону мобильного Голубин. Он даже не старался перекричать шум – привык к тому, что Артёму это всё было нужнее, чем ему. – Пошёл нахуй, – выплюнул Шатохин, ярость прилила к его лицу и конечностям, он мог явно ощущать то, как горячо она бурлила во всём теле. – Сам пошёл нахуй, – усмехнулся младший, выходя через чёрный ход и хлопая дверью за собой. Глеб зажмурился, чтобы не позволить себе сболтнуть лишнего, и ударился головой о кирпичную стену позади. Артём едва ли не скрипнул зубами и сбросил вызов, резко вспоминая, почему он кинул Голубина в чс. По разным концам матушки России они закурили разные сигареты, в разных городах, но с очень похожими эмоциями – ненависть и пожирающая у глотки нужда. *** Артём нашёл себе платного психиатра и начал принимать тяжёлые транквилизаторы. Он спал днями, неделями и месяцами, с перерывами на то, чтобы запить таблетки (со ста миллиграмм он перешёл на восемьсот) и сходить в душ. Его потеряли все, кто только мог, но не Глеб, который был твёрдо уверен, что друг просто вниманиеблядствовал. По крайней мере, тот перестал врать себе, что вся сложившаяся ситуация не вызывала у него никаких эмоций, потому что вызывала, и ещё как. Он пинал стены, поручни в автобусах и перила в подъездах, когда видел в чужих инстаграм-историях Шатохина, который закидывался чем-то явно тяжёлым и запивал всё это дело кислым молоком. С каждым прожитым днём вероятность того, что старший попадёт в ‘Клуб 27’, росла в геометрической прогрессии. И чёрт бы побрал упрямство Глеба. Ему ничего не стоило проявить хоть какое-то явное внимание к данной ситуации и исправить всё, но он упрямо отмалчивался на вопросы друзей, фанатов и собственной новой девушки (новой в его понятии означало четырежды бывшей). Голубин знал, где найти Артёма, его тусовку и даже его лечащего врача, но не пользовался этим, потому что, едва он прикладывал руку к их общению, всё становилось ещё хуже. Да, и начинало казаться, что старший уже десять раз как забил на их дружбу и провалился в пучину размытых тусовок, беспорядочных связей и наркотиков. – Тём, может не надо больше? – аккуратно коснулась руки парня миловидная девушка с красными тенями на глазах, когда тот собирался подложить все три четвертинки марки себе под губу. Он медленно повернулся к ней, на лице расплылась пьяная улыбка. – Не переживай, солнце, всё оукей, – и рассмеялся, тяжёлым движением втирая мягкую бумажку в дёсны. На боксёрах – белое, на запястье – ожог, и Артём снова проснулся в чужой квартире с красной шеей и в пропитанной потом футболке. Волосы будто натёрли салом, во рту ощущение, словно он съел пакет с дерьмом, давление снова такое, будто ему уже пятьдесят с лишним. Он приложил ко лбу пакет с брокколи из чужой морозилки и принёс бутылку с водой мадам, которая проснулась рядом с ним. Девочку звали Кристиной, у неё были две родинки на щеке, и она торчала на кокаине уже второй год. Чем-то они были похожи, поэтому, через пару недель общения, девочка переехала к нему с минимальным количеством вещей. Ничего романтичного, просто она жила в притоне, а у Артёма болело за неё сердце, уж больно она напоминала ему себя в свои семнадцать. Они спали в одной кровати, юзали вместе и ели засохшие пряники, которые нашли в самом углу холодильника, на завтрак. Жить стало не так одиноко, хотя нередко ещё кололо внутри, но Артём уже был натренирован на то, чтобы тщательно полировать это транквилизаторами. Кристина будила его ночью, когда тот начинал слишком активно болезненно стонать и ворочаться. Она приносила ему воды из-под крана и таблетки, помогающие с давлением. Иногда девушка включала ему ‘Гравити Фолз’, чтобы помочь Шатохину заснуть, а сама отходила в туалет – Артём знал, для чего, но никогда не лез с советами, потому что сам был не лучше. Зато с ней было очень приятно коллективно плакать и обниматься, у неё под кожей было не меньше секретов. Даже сплетни о том, что они встречались не раздражали, Артёму казалось, что он совсем отгородился от мира настолько, что и не знал с кем разошёлся или сошёлся опять Глеб, какой по счёту трек слил и как в очередной раз поднял вокруг себя хайп. Шатохин просто мирно работал над альбомом, заходил вечером в супермаркет за томатным соком и пакетированным супом со звёздочками, и по ночам забивал бонг с подругой. Они ложились звёздочками на дешёвый белый ламинат и несли несусветную чушь, а потом вместе доедали заплесневелое варенье из-за закромов холодильника и жарили рыбные палочки, которые, кажется оставили хозяева ещё до того, как Артём туда въехал. Третьего ноября в 04:21 Кристина разбудила друга, мягко ударяя по щеке и тряся за плечо, потому что за металлической дверью в прихожей кто-то активно долбился, и это довольно сильно пугало. Шатохин поморщился, но встал с расправленного дивана, ощущая то, как же сильно он отлежал руку, на которой заснул. Как же комично было стоять в /той самой/ футболке Глеба у распахнутой двери, в проёме которой стоял герой всех страданий Артёма и тяжело дышал: скорее всего был сильно под кайфом – неудивительно, ведь Голубин жил на вписках. Шатохин и не знал, что делать, он сонно протёр руками лицо и снова посмотрел в глаза напротив, в которых синим огнём играла то ли злость, то ли неприязнь: ничего страшного, Артём ещё не успел за эти несколько месяцев отвыкнуть от этого взгляда. Будто его квартира была обсыпана солью, Глеб не мог шагнуть за порог, а Шатохин не осмеливался закрыть перед его носом дверь, хотя мечтал об этом так долго. Кристина как чувствовала, не появлялась за его спиной – иначе Глеба как ветром бы сдуло, уж слишком он боялся посторонних глаз, когда оказывался рядом со старшим. – Сука, – Голубин схаркнул слюни с кровью на бетонный пол подъезда, и Артём только заметил то, каким тот был побитым: может нашёл ему более сильную замену, готовую за себя постоять? Младший шатко ступил в квартиру, но его слабость была обманчивой, потому что в тот же момент он вцепился правой рукой в лицо Шатохина так, что его губы сложились в непонятную вытянутую форму, а кожа на скулах стянулась. Глеб всегда смотрел на него свысока, и этот момент не был исключением: он бегло и испуганно изучал лицо старшего, будто тот мог раствориться прямо у него на глазах, но тот только покорно стоял и, как и прежде, не сопротивлялся, словно и момент, и тело были не его сейчас. Артём мягко открывал и закрывал глаза, считая любую смену кадра. Всё то, что изживал из себя всеми возможными средствами Шатохин, в одну секунду сломал Глеб, который не отпуская руки, будто бы старший стал сопротивляться, поцеловал его. Артём старался не думать о том, чью кровь у себя во рту сейчас чувствует он. Они целовались грубо и мокро, так, как целуются разлучённые: их зубы ударялись друг о друга, губы трескались под давлением, языки двигались невпопад, и это было правильно. Так целовались они. Артём позволил себе провести узловатыми пальцами по костлявому плечу младшего, так контрастно нежно, и подняться по искусанной кем-то шеей на затылок, запустить пятерню в светлые волосы, завязанные в растрепавшийся пучок, и чуть надавить, придвигая того ближе, ещё ближе к себе; спустя столько времени Шатохин плохо верил в то, что Глеб вообще настоящий, так что сейчас ему было так страшно, как не было никогда, и он чувствовал этот склизкий страх даже сквозь плёнку сна, вызванную транквилизаторами. Артём вкладывал столько нежности в одно движение, столько боли в это поглаживание кожи пальцами, заблудившимися в запутанных волосах, что глаза Голубина невольно заслезились. Перед глазами вспышками всё то, что было. Вторая рука на бок старшего. И осознание того, что никто никогда не сможет стать заменой тому, что сейчас дрожало в отходах в его руках. – Я пришёл… – едва разборчиво бормотал Глеб, – Что-то сказать… Но забыл, блять, – он шмыгнул носом, не открывая глаз, боясь того, что по обычаю перед ним будет не Артём. Мысленно он перекатывал это имя на языке, как любил делать во время перелётов, перед тем, как заснуть, или перед выходом на сцену, как мантру. – Мне больно, – прошептал Шатохин, при этом не пытаясь вылезти самостоятельно из той цепкой хватки, которой его наградил Глеб. До младшего доходило сказанное с полминуты, и только тогда он, выдохнув, отпустил лицо Артёма, обеими руками обнимая того за плечи и прижимая к себе, чтобы просто не показывать слёз, которые пришли к нему так не вовремя. Старший мягко улыбнулся и прильнул к нему, обнимая в ответ за бока. Казалось, вечность была в его руках сейчас, хотя это был просто угашенный в край Глеб, который непонятно как нашёл его квартиру, потому что адрес Артём сменил около полугода назад. Его плечо горело от слёз. Шатохин не помнил, видел ли он когда-либо плачущего младшего: вероятно да, но точно не в таких обстановке и обстоятельствах. Так они простояли минут десять, Артёму даже показалось в какой-то момент, что они оба заснули, но в дверном проёме появилась взволнованная Кристина. Она выглядела так, будто умерла несколько дней назад: вся исхудавшая, ни одного живого места на теле, с не расчёсанными волосами, похожими на колтуны, и в придачу дрожащая, с руками, потирающими плечи: видимо, за то время, что они стояли тут, из подъезда навеяло холодом в квартиру. Глеб дёрнулся, когда краем глаза заметил незнакомую фигуру: скорее всего, на отходах поднялась тревожность, но старший ещё сильнее вжал того в себя, зная, что тот сейчас не был способен на разумные действия и мог просто выбежать на улицу и не дойти до своего дома (он даже не был уверен, был ли у того таковой сейчас). – Тихо, – вздохнул Артём, чувствуя себя тупо, когда начал гладить такого высокого парня по голове, стараясь успокоить, – это Кристина, она тут живёт, – то, как напрягся в руках младший, дало понять, что подробности надо было выдавать прямо сейчас, – И она не моя девушка, ей просто негде жить. Много она не ест и занимает места меньше, чем Сэнди, так что я решил – почему бы и нет? Пошли. Глеб, явно очень плохо сейчас обрабатывающий информацию, нахмурил брови, открыл красные глаза, облизывая засохшую корочку крови на губах, и позволил увести себя в постель. Он вцепился мёртвой хваткой за плечо Артёма, когда тот попытался уйти на кухню, где сейчас сидела Кристина, которая плохо понимала, что вообще происходило. Старший посмотрел на него и, кажется, окаменел, Голубин смотрел на него без злости, презрения, холода и прочих прилегающих, он смотрел измотанно и… Привязано? Это пригвоздило его к простыням, и он мягко взял руку младшего и отцепил от футболки. – Я сейчас вернусь, – заверил Артём друга, – Если ты сейчас не выпьешь хотя бы активированного угля, на утро будет очень херово, и я с тобой возиться не собираюсь. – Прости, я мудак, – охрипшим голосом произнёс Глеб, и впервые за очень долгое время в его голосе не было ни иронии, ни сарказма, ни яда, что ни могло не удивлять. Шатохин поджал губы и пожал плечами – сказать тут было особо нечего. Он отправился на кухню, где Кристина спала на небольшом диванчике, свернувшись клубочком. Ему было стыдно за то, что ей пришлось спать на не очень удобном месте, но положить её с Глебом он тоже не мог, потому что тот явно не собирался отпускать его дольше, чем на минут десять, а втроём они бы не поместились на этом несчастном диване. Артём нашёл пачку активированного угля и полисорб, явно оставленный хозяевами. Глеб блевал большую часть ночи, и всё это время Шатохин находился рядом. Было смешно, потому что блевать друг перед другом становилось традицией у них. Он видел, что в желудке у младшего особо ничего не было, кроме алкоголя и выжранных таблеток. Хотелось ударить Голубина, но он понимал, что сам был ни лучше вообще ни капли, и совершенно не имел понятия как с этим быть. Глеб заснул ближе к восьми утра, и Артём вместе с ним. Кажется, теперь в его квартире появился тот, кто спал в разы тревожнее, чем он сам. *** Снег в этом году был довольно частым, но мокрым и неприятным. Голубин, приподнявшись на локтях, смотрел на него из окна, где тот особенно выделялся на фоне уже потемневшего неба. Позади него, в дверном проёме, стоял Артём с наскоро сделанным бутербродом. Он смотрел на сильно выпирающий позвоночник на бледной спине и растрёпанные волосы. – Доброе утро, – напомнил о себе Шатохин, усмехаясь с набитым ртом; Глеб резко дёрнулся, не ожидая услышать кого-либо, и обернулся через плечо: его лицо немного отекло, мешки под глазами слишком сильно выделялись. Он смотрел на старшего мутным взглядом. – Мы переспали? – нахмурился Голубин, откидывая одеяло со своего тела и обнаруживая, что всё время спал в носках и боксёрах. За его спиной рассмеялся Артём. – Нет, но ты обблевал всё, что только мог, – пожал он плечами, засовывая в рот оставшийся кусок хлеба с колбасой. Глеб будто бы просканировал его взглядом, перед тем как встать с расправленного дивана, на котором простыни сбились слишком сильно. Младший поднялся на ноги, проверяя своё тело на работоспособность, и, медленно покачиваясь, подошёл к Артёму, смотря на него свысока. И даже сейчас, осознавая, что Глеб в разы слабее, Шатохин всё равно чувствовал животный страх внутри себя. – У тебя глаза бегают и руки трясутся, – усмехнулся Голубин, опираясь на стену близ старшего. Они чуть ли не соприкасались носами, и, словно в первый раз, внутри было такое чувство, что ещё вот-вот и вырвет, – Ты как девка, – не прекращал младший, свободной рукой иронично проводя по скуле парня; Артём дёрнулся и ударил того в солнечное сплетение так, что тот подавился воздухом, но улыбаться не прекратил. Происходящее злило и раздражало Шатохина, он сверкал на Глеба глазами и тяжело дышал, прежде чем вцепиться в его затылок и притянуть к себе, грубо целуя. Не считая произошедшего ночью, они не целовались так давно, что иногда казалось, будто и не делали этого никогда вовсе. Каждый раз как первый: они кусают, тянут и ударяются друг о друга. Артём чувствовал как правая ладонь младшего медленно спустилась по его плечу и бокам на худющие бёдра. Что-то такое было в его прикосновениях, что слепо позволяло верить, хотя умом Шатохин понимал: доверяться Глебу всё равно, что прыгать в колодец со змеями и надеяться, что тебя не укусят. У младшего была жёсткая щетина над верхней губой и на подбородке, Артём морщился, когда она его царапала, и жалел о том, что побрился утром. Он чувствовал всю безысходность ситуации и бесконечно корил себя за то, что не мог дать отпор Голубину, всегда потакал ему, несмотря на то, что их дружба начиналась с того, что Шатохин помогал и, можно даже сказать, учил младшего. Видимо, он отдал тому слишком много уверенности в себе, и теперь они имели то, что имели. Глеб притянул его ближе к себе, и было сильно заметно, как тот пытался себя контролировать или хотя бы тормозить, но выходило ужасно, и это, безусловно, льстило, потому что Артём чувствовал то же самое. Он назло младшему тянул того за волосы, впивался короткими обкусанными ногтями в худощавое плечо, но не сопротивлялся ничему, что бы хотел с ним делать Голубин. В какой-то момент старшего отцепили от стены и ударили о ближайший косяк затылком; он зашипел и ущипнул Глеба за тонкую кожу на шее. Всё это выглядело нелепо и неловко. – Я, по-твоему, блять, из камня сделан? – нахохлился Артём, когда младший чуть отпустил его и принялся снова смотреть сверху-вниз, его губы раскраснелись и выглядели больно, все разбитые и сухие. – Просто интересно, насколько у тебя терпения хватит, – Глеб усмехнулся. Они друг для друга – кривое зеркало: перекошенные, побитые и уродливые, – И от тебя воняет колбасой из подземки, – не удержался и рассмеялся он, тут же получая пинок под коленную чашечку и сгибаясь от боли (видимо, там был свежий синяк). – Долбоёб, блять, – произнёс без единой эмоции в лице Шатохин, подавляя в себе желание засмеяться – уж больно многое он спускал младшему с рук. Голубин растянул губы в широкой улыбке, показывая зубы, и толкнул его в плечо, после впиваясь длинными пальцами и резко утягивая на себя, чтобы у друга не было время на раздумья. Вместе они упали на твёрдый диван. Артём мог всем нутром чувствовать то, как кости Глеба отбили ему все внутренности; он зажмурился, посчитал до десяти, а когда распахнул глаза, без прелюдий – быстро и грубо – вытряхнул младшего из боксёров. Глеб протяжно замычал и ударился затылком о спинку дивана, резко откидывая голову назад, когда почувствовал шершавые губы старшего на себе. *** Артём смеялся так долго и громко, что, казалось, мог потерять сознание от такой нагрузки на организм. Перед ним на высоком барном стуле сидел Голубин с заплетёнными в корзиночку волосами, отпивая пива из стеклянной бутылки. Близ него стояла Кристина, которая запихивала невидимки в его светлые пряди, чтобы причёска держалась дольше. – Закройся нахуй, – фыркнул Глеб, ловя взглядом весёлые глаза старшего, и стараясь не засмеяться тоже. Ему было приятно чувствовать шевеление в волосах, но он даже не подозревал, на что подписался. Коса от виска обвивала его голову по кругу, огибая затылок и останавливаясь у противоположного виска, завязанная тонкой синей резинкой. Кристина гордо смотрела на своё творение, пока сам Глеб безразлично пил пиво и из-под тишка косился на Артёма. Девушка подтянула большие ей джинсы до талии и, обняв Шатохина, направилась в коридор. Когда за ней хлопнула дверь, Голубин поднялся со стула и подошёл к старшему, выхватывая из его руки косяк. – Ты такая хмурая мадам, – Артём облокотился на стол обеими руками, стараясь удержать равновесие и дотянуться до упаковки с пивом. Ему было весело, и хотелось шутить мерзкие пошлости, но он всё ещё помнил о неком барьере между ними, так что всячески себя сдерживал, чтобы не попасть в очередной раз в травмпункт. – Нихуя не смешно, – Глеб наклонился к нему через стол и длинным пальцем вздёрнул тому подбородок. Шатохин рвано выдохнул, взгляд плохо фокусировался на чём-то одном, так что он лениво огибал всё лицо друга целиком: от густых бровей, по округлому кончику носа, коротких ресничек, пухлых раздражённых губ и не сильно выраженному подбородку. Он чувствовал то, как даже в таком положении младший возвышался над ним, и его горячее дыхание разбивалось о лицо Артёма. Глеб облизнул губы и ухмыльнулся, потому что старший наконец затих, – Хочешь меня засосать? – Голубин встретил ленивый взгляд напротив и холодной ладонью обнял парня за шею, короткими ногтями впиваясь в горячую кожу: Артём весь был как батарея. – Нет, – старший растянул губы в широкой улыбке и дёрнулся назад, чтобы отстраниться, но Глеб вцепился плотнее и потянул на себя; они стукнулись зубами, и Артём лениво рассмеялся, принимая такое положение вещей. Младший тянул его на себя и одновременно отталкивал: прямо как в жизни. Делал приятно, влажно целуя, и мерзко проталкивая горячий язык Шатохину в рот, но тот не сопротивлялся. – Мы как две лесбухи, – прыснул со смеху Голубин, когда они коснулись друг друга высунутыми языками, а после резко столкнулись губами; Артём чувствовал железо во рту и то, как белые точки пылали перед глазами, стоило только прикрыть их. Целоваться с Глебом было приятно и уже привычно: безусловно, губы девушек были мягче и вкуснее, но это совсем не имело значения, потому что ещё ни одна девушка не целовала его так, что голова становилась ватная, а мысли превращались в желе и мягко текли горячим по венам. Они закинулись чем-то, Артём сидел на острых и неудобных коленях младшего и целовал, целовал, целовал, а его целовали в ответ. Поцелуи для Голубина всегда были скорее прелюдией к чему-то большему, чем отдельным проявлением чувств, но он позволял младшему делать из этого что угодно сейчас. Глеб сжимал его худые бока, притягивал ближе, и признавался себе в том, что это было тем, что ему нравилось. Позволял себе не бежать от этого и скидывал всё на наркотики. Артём отлипал от него и влажно дышал в ухо, до боли сжимая плечи парня. Он закрывал глаза, и картинка не менялась, когда Шатохин их открывал: самое главное то, что Голубин никуда не исчезал, давал им время, в котором они нуждались. Ещё один вздох, и Артём голый сидит на чужих бёдрах: ему не страшно, почему-то даже спустя столько времени и проёбов младшего, он доверял. Глеб как обычно крайне плохо его растягивал и что-то неразборчиво шептал – что тёплое и обволакивающее, впервые не грязное и не отвратное. – Ты – мой, – сказал Голубин, когда Шатохин уткнулся ему в плечо сопливым носом, скрывая слезящиеся от боли глаза; Артём всегда знал – чувствовал то, как сильно младший хотел им обладать, но всячески пытался это скрывать. Презервативы в шкафчике с нижним бельём, холодный латекс на коже и внутри старшего. Не страшно переспать, страшно проснуться после, и Артём в очередной раз забил на то, что на утро Глеб откажется от всех своих слов и действий, ударит его, нахохлится и исчезнет на пару недель до того, как снова будет нуждаться до предела. Голубин сдавливал его худющие бёдра, помогал подниматься – опускаться и накрывал чёрной скатертью всех своих демонов, которые нашёптывали всевозможные против происходящего. Возможно, он любил. Возможно, был слишком упрям, чтобы признать. Возможно надеялся, что любят в ответ. И Артём читал его как раскрытую книгу, и всегда смеялся с этих его тщетных попыток обрубить их некую связь, потому что она как появилась с первого дня знакомства, так и никуда не пропадала. Это было видно невооружённым глазом, но всегда тщательно-тщетно скрывалось. Глеб смотрел на него свысока, когда они в куртках на голое тело курили на балконе забытые там сигареты, которые на вкус были как земля. И вот ничего так не напрягало как то, что младший в такие моменты показывал свою привязанность, потому что ему как никому другому было известно, что то, что между ними происходило – не должно было начаться и уж тем более продолжаться такое долгое время. Но Артёму, как и Глебу, было слишком сложно отпилить от себя такой пласт жизни. Поэтому сейчас они стояли на этом уродливом деревянном балконе, который вот-вот должен был обвалиться от старости, и косились друг на друга. – Скажи то, что говорил мне тогда, – прошипел Голубин, холодными длинными пальцами сжимая лицо старшего. – Отъебись, – нахмурился Артём, не предпринимая даже попыток, чтобы выбраться из цепкой хватки, – Я не стану, – стоял он на своём, когда Глеб продолжил на него выжидающе смотреть, – Это тупо, – нахохлился парень, – Мне доставляет быть с тобой, – он сдался, упрямо смотря на младшего исподлобья. – И? – Голубин выгнул бровь, в последний раз затягиваясь и, не глядя, щёлкая бычок в тёмный двор, вниз. – И мне нравится, когда ты так ведёшь себя, – Артём облизнул пересохшие губы и не сводил взгляда с младшего. Голубин хрипло рассмеялся и отпустил лицо Шатохина, отворачиваясь. Ему нравилось чувствовать себя повелевающим звеном, нравилось думать, будто бы он имел контроль над ситуацией, хотя по сути ни один из них не. Холодный ветер предательски дул в спину и путал светлые волосы младшего, Артём смотрел на него со стороны, до того как они зашли бы в квартиру, и думал о том, как же всё-таки им обоим будет больно потом. *** Даже спустя полгода отношения Глеба с Артёмом так и не сдвинулись с мёртвой точки: они всё так же по-тихому еблись, бесконечно пиздились, спали с кем попало и старчивались. Над ними двадцать четыре на семь висело то самое грозовое облако, и они всеми возможными способами игнорировали его. Главными правилами было: не контактировать на публике, раз в пару месяцев менять жильё и стирать абсолютно все переписки и списки входящих-исходящих. У них идеально получалось быть врагами-с-привилегиями до тех пор, пока Артём не обозлился на младшего за то, что тот по сути спал с ним, пока был в отношениях, и это происходили ни больше, ни меньше – постоянно. При нём он флиртовал-целовался-ебался на вписках, и считал это абсолютно нормальным. – Сука, ты совсем ёбнулся? – прикрикнул охрипшим голосом Шатохин, сплёвывая кровь в снег и вытирая рукавом клетчатой синей рубашки рот, ткань мгновенно впитала багровый оттенок, – Я тебя спрашиваю, ты ебанутый? – он приподнял брови, смотря на угашенного Глеба впритык, стараясь не выплеснуть всю свою агрессию, которая кипела в нём. Голубин сжал зубы и только через несколько секунд почувствовал то, как прилила боль в костяшки на правой руке от неправильно поставленного удара. Он чувствовал то, как на улице, в пустой курилке, было холодно словно через несколько слоёв плотной кожи; ощущал то, как щипало глаза от подступающих слёз. Не контролируя себя практически вообще, Глеб снова замахнулся на старшего, которого пригвоздило к ужасно выбеленной кирпичной стене позади себя, и тот даже не зажмурился, готовый принять очередной удар. В глазах младшего плескалась самая настоящая ярость, злость и прочие прилагающие к ревности, но через несколько секунд он резко схватил Артёма за плечо рукой, которой хотел ударить несколько мгновений назад, и притянул к себе, холодным красным носом утыкаясь тому в макушку и смотря в пустоту перед собой потерянным взглядом. Его горло действительно сейчас сжимали отхода, и он плохо соображал и контролировал свои эмоции, единственное, что он чётко чувствовал: ревность, привязанность и что-то похожее на нежность. Артём в его руках нахохлился и обиженно толкнул того в грудь раз, потом ещё и ещё, его челюсть болела, и он очень надеялся, что не получил вывих, всё болело, и было очень обидно, потому что перед ним Глеб не то что целовался с девушками, но и свободно спал, а едва стоило Шатохину претереться с девушкой – он получил в челюсть, и дело было даже не в том, что ему так уж хотелось перепихнуться на этой сраной вписке, а в несправедливости – Голубин начал уж слишком много себе позволять. Вряд ли бы младший себя повёл так агрессивно, не будь он таким угашенным, но Артём сейчас был разозлён слишком сильно, чтобы учитывать такие нюансы. – Ты меня доебал! – Шатохин старался не срываться на крик, – Я больше не хочу жрать это дерьмо, меня заебало! – он почувствовал, что кровь снова скопилась во рту и сплюнул её: очень мрачно яркий красный оттенок выглядел на свежевыпавшем снегу. Ещё больше бесило то, как пусто на него в ответ смотрел Глеб, очень тупо и непонятливо, – Ты в ебеня сторчался, пиздец! Пиздец, пиздец, пиздец! – носком убитого кроссовка старший пнул кирпичную стену и просто пулей скрылся из курилки, решая вообще уехать с этой мерзкой вписки. Артём вызвал себе такси, стоя на морозе в одной ветровке, и уже через минут пять чувствовал, что сломал что-то очень-очень важное, и это разбивало ему сердце. *** В этот раз Шатохин даже не смог кинуть в игнор все аккаунты Глеба, слишком уж тяжело он переживал их эту необоснованную притирку. А тот, как ни в чём не бывало, продолжал постить истории с бесконечных вписок, и Артёма просто ужасно от этого воротило. Он уже как месяц жил один, не считая кошки Сэнди: Кристина обзавелась пареньком и, получив благословение от Шатохина, съехала. Не то чтобы ему очень тяжело давалось переживать одиночество, но, засыпая и вставая с грозовым облаком недосказанности над головой, он не мог почувствовать себя комфортно. Ему казалось, что он успел постареть на несколько десятилетий: не хотелось вписок, тусовок, выходить из дома в принципе, треки писались крайне медленно и чуть ли не из-под палки. Каким-то левым чувством Артём думал, что всем этим прекрасным мучениям пришёл конец, и его тут же брал эмоциональный паралич: он судорожно начинал придумывать себе причины, почему это НЕ конец, ведь Глеб всегда возвращался, потому что никто и никогда не принимал его таким, каким он являлся. А являлся он не самым приятным человеком, имея в запасе кучу шкафов и скелетов в них, нескончаемое количество вредных привычек и ужасное воспитание: избалованный высокомерный мальчик нашёл себе подушку для битья, какая трогательная картина. В какой-то момент, лёжа в невероятно горячей ванне и попивая водку с молоком, Шатохин даже заплакал, слишком глубоко забравшись в пучину своих мыслей о том, что Глебу он стал не нужен, хотя умом Артём понимал, что с его стороны уже давно было пора избавиться от этих недоотношений, и всё это было к лучшему. логубин 03:48 прости мне не хватает тебя Шатохин вздрогнул, едва его телефон завибрировал, и захотел влепить себе пощёчину, когда почувствовал то, как его сердце упало в пятки, стоило ему только увидеть отправителя. Его пьяное нутро тронуло написанное, и он даже почувствовал то, как в уголках глаз снова образовались слёзы – естественно, счастья. Артём не знал, как ответить младшему и сильно боялся, что будет звучать слишком глупо и нуждающеся. логубин 03:56 открой мне За Шатохиным по всей квартире шёл влажный след, он даже не потрудился хоть как-то вытереться, когда выбрался из ванны. Парень натянул первые попавшиеся боксёры с котиками и поплёлся ко входной двери со стаканом в руке, в котором стучали кубики льда. Как бы это ни удивляло, за дверью Глеб стоял практически трезвый, у него был стальной взгляд и практически полный порядок на голове. Голубин был в каком-то огромном чёрном пуховике, узких синих джинсах, перепачканных в какой-то земле; Артём видел на его коленях засохшую кровь, небольшие ссадины на лице и разбитую бровь: Глеб не был бы собой, если бы не распускал руки по пустякам. Парень не говорил ни слова, молча смотрел на старшего, стоя за порогом, а потом шагнул в квартиру и упал на колени, по получившемуся звуку Шатохин понял – очень больно, но младший не издал и звука, и уткнулся в живот Артёма носом, щекоча отросшими волосами. – Прости, – прохрипел Глеб, не поднимая рук, будто отгораживая себя от старшего, и шумно выдохнул: было видно, что он переступал через себя, когда извинялся – Голубин не привык проявлять своих слабостей, но то, что сейчас тот, кто так боялся показать перед Артёмом свою покорную сторону, был у него в ногах, и Шатохин не видел смысла сейчас показывать власть или что-то вроде, он просто был немного счастлив, что в кои то веки Глеб признавал свои ошибки, а, что самое главное, признал, что был привязан к старшему, и привязан сильно – эта привязанность была сильнее его самого. Артём закрыл глаза и положил руку младшему на макушку, узловатыми пальцами прочёсывая светлые волосы. Он чувствовал, что это был один из тех моментов, которые нужно аккуратно сложить в самые потаённые уголки своего сознания и обвить несколькими цепями, чтобы больше никто не смог узнать об этом. Глеб чуть повернул голову и приложился к животу старшего щекой, потираясь, будто верный пёс. – Вставай, не надо, – Шатохин помотал головой, ему не хотелось, чтобы младший думал, что, для его прощения, ему нужно унижаться. Голубин в его ногах аккуратно руками обнял того за бока, поднимаясь руками до худой грудной клетки и медленно вставая на ноги, всё таким же уверенным взглядом смотря в пьяные глаза Артёма и чуть наклоняясь вперёд, – Подожди, дверь, – старший кивнул за спину Глеба, передавая тому в руки стакан с водкой, и обходя Голубина, после закрывая за ним дверь, – Ты будешь что-нибудь пить? – он проследил за тем, как парень скинул с себя объёмный пуховик и предстал перед ним в его же футболке, которую Артём думал, что потерял ещё больше года назад. Старший встретился с ним глазами и мгновенно почувствовал себя неуверенно, настолько холодным был взгляд Глеба. Через минут десять младший сидел у него на кухне, на барном стуле, грея руки об огромную кружку кофе без молока и сахара, Артём морщился от одной только картины. Сам Шатохин неуверенно намешивал себе ещё одного ‘Белого Русского’, затылком чувствуя на себе взгляд Голубина, тот как заколдованный преследовал каждое его движение, молчал как проклятый, и был красивый как чёрт: честно, у старшего в горле вставал ком. Почему, среди всех людей на свете, он выбрал его? – Не смотри так, – Артём наморщил нос, отпивая из своего бренчащего стакана и тщательно избегая зрительного контакта – почему-то именно в этот раз их встреча была скомканной, неловкой и отдавала горечью. – Как? – младший приподнял бровь, делая большой глоток неприятной жидкости и отставляя кружку на стол. Он обошёл барную стойку и вцепился в столешницу позади Шатохина по обеим сторонам его тела; тот мгновенно рефлекторно сжался и поднял пьяные глаза на друга – в них витал лёгкий страх, но по большей части – принятие всего, что могло бы сейчас произойти. Но, по итогу, Глеб не шевелился и не предпринимал даже попыток что-то сделать. – Почему ты так смотришь? Я же всё вижу, – Артём закатил глаза и выпил большую часть жидкости в своём стакане, чувствуя неприятную спиртовую отдушку во рту после. – Потому что люблю, – спокойно ответил Голубин, и, если бы у старшего во рту оставалась какая-то жидкость, он бы подавился, но ему оставалось только удивлённо пялиться на Глеба и чувствовать себя тупее прежнего. Не то чтобы он не знал, что младший его любит: было бы странно с его стороны, не любя, столько таскаться за Артёмом и так держаться за эти отношения. Просто Шатохин был уверен, что тот бы никогда не сказал об этом вслух, поэтому был очень удивлён услышанному. Он медленно растянул губы в ухмылке и похлопал младшего по щеке. – Рад слышать, – ответил Артём, и Глеб мягко рассмеялся, показывая зубы. Он наклонился, передёргивая плечами, и поцеловал старшего, чувствуя колючую щетину и спирт на губах. Шатохин чувствовал себя пятнадцатилетней школьницей, когда отвечал на поцелуй, потому что Голубин делал всё размеренно и медленно, а ему хотелось всего и сразу, и это сильно заводило. Глеб всегда любил то, как контрастировало тело парня в сравнении со всеми девушками, с которыми он когда-либо был: у Артёма были острые, довольно широкие плечи, плоская, твёрдая грудь с небольшими сосками, не сильно, но таки мускулистые руки, очень маленькая, чуть ли не плоская, задница и присутствовал член, что, как ни странно, не огорчало. А ещё у него были волосы по всему телу, и было забавно чувствовать, когда они занимались сексом, как их волосы электризовались друг о друга. Было очень смешно, когда Артём ночью забивался к нему в объятья и попадал в волосатую подмышку, а после фыркал на Голубина и просил ложиться в метре от него. У них было ноль опыта в однополых отношениях до, так что они ну очень долго разбирались, учитывая полное отрицание чего-либо между ними со стороны Глеба довольно долгое время, что и как работает в таком случае, вплоть до того, что долгое время они просто ограничивались взаимной дрочкой, потому что в их недо-натуральной паре никому не хотелось быть выебанным в задницу, и уж тем более отсасывать друг другу. Конечно, со временем они, можно сказать, наловчились и пришли к некоторым компромиссам: Артём в основном был снизу, потому что горделивое огромное эго Голубина ну просто не могло стерпеть иной поворот событий, или они просто ограничивались взаимной дрочкой, а отсосы были не слишком частой вещью, но очень двусторонней. И просто даже думать о том, что для Глеба слишком по-гейски было быть снизу, но не слишком отсасывать другу, было забавно. – Пиздец ты пьяный, – Голубин усмехнулся старшему в шею, когда тот издал странный звук, во время того, как Глеб мял его бока, – Прикалывает бухать в одиночестве? – он влажно поцеловал Артёма в шею, больно оттягивая кожу зубами. – Пошёл нахер, – Шатохин выдохнул, крепко обнимая младшего за лопатки и притягивая к себе ближе, утыкаясь носом тому в место, где шея переходила в плечо, горячими губами обхватывая небольшой кусочек кожи и засасывая его в рот, настойчиво держа секунд тридцать, чтобы оставить пятно: сейчас он был намного смелее и, чувствуя, что Голубин сейчас позволил бы ему что угодно, пользовался ситуацией. – От тебя пахнет перегаром, я не понимаю, почему у меня на тебя стоит, – Глеб рассмеялся над собой, потому что было странно понимать то, что Артём был единственным человеком, который нравился ему в любом состоянии. – Если хочешь ебаться – заткнись нахуй, – старший тяжело выдохнул воздух вместе со стоном, потому что Голубин, как бы ни хотелось это признавать, был очень хорош в прелюдиях. Тот притягивал парня на себя за талию, целовал всю шею и голые плечи, оставляя за собой слюну, и громко дышал, отчего становилось немного щекотно, и Артём сдавался, откидывал голову назад, сжимал руки на плечах младшего и басисто стонал. – Я не буду ебать тебя, пока ты такой бухой, это насилие какое-то, – Голубин рассмеялся и заставил себя отпустить парня, мягко отступая от того на шаг и с гордостью отмечая то, каким варёным тот выглядел. Артём спустя несколько секунд лениво распахнул глаза, нахмурил брови и схватился за стол, чтобы удержать равновесие. – Ну ты и мудло, – вздохнул Шатохин, на что Глеб раскатисто засмеялся и протянул старшему руку, видя то, как алкоголь брал того всё сильнее и сильнее. – Ну да, – пожал плечами младший и притянул к себе Артёма в объятия, чувствуя то, как тот прижался к нему и забавно шмыгнул носом. В этот момент Голубин почувствовал волну тепла, которая окатила его с ног до головы, и в кои то веки он принял её. Принял и аккуратно погладил голую спину старшего. Уже лёжа в кровати, куда Глеб кое-как дотащил Шатохина, он обнимал парня который заснул, уткнувшись ему в шею, и мягко целовал его в макушку, смотря куда-то в сторону, и отталкивая от себя все возможные вопросы, которые им следовало бы решить, надеясь ухватить себе в памяти этот момент, спрятать его во внутренний карман пуховика и носить с собой. *** Глеб пришёл с хеннесси, спрятанным в пальто, когда в очередной раз отъездил тур, и старался быть максимально незаметным, когда шёл по наизусть заученному пути. Пару месяцев назад он купил квартиру и, недолго подумав, вручил копию ключей Артёму, всячески стараясь сделать это максимально непринуждённо, но старший всё равно очень долго шутил на тему того, что он его ‘потаскушка на постоянке’ и прочие гадости, на которые Голубин только фыркал и от обиды перестал поддаваться в настольных играх. Но, несмотря на все подколы, спустя пару походов к младшему, Шатохин как-то плавно переместился жить к нему, потому что, ну, зачем ему было снимать отдельную квартиру, если у друга была собственная? Он тоже посчитал, что незачем. Забавно было наблюдать перемещение минимального количества вещей Артёма на квартиру Глеба: тот делал это нарочито как бы невзначай, по несколько подходов. Такими темпами четверть шкафа-купе занял он, другую же – Голубин, в пластмассовом стаканчике из ‘Макдональдс’ в ванной у них было две щётки – зелёных и синих цветов, и одна бритва, потому что было взападло покупать две, если можно было, по сути, пользоваться одной. Носки Шатохина Глеб начал незамедлительно пиздить, прямо вместе с боксёрами, и абсолютно без стыда, даже игнорируя насмешки старшего о том, что Голубин вёл себя ‘как баба’, только вместо рубашек и кофт у них были трусы и носки. Как бы не хотелось это признавать, Артём ну почти идеально вписывался в жизнь Глеба, потому что тот умело сглаживал (читать как игнорировал) все замашки и вредности младшего, иногда даже воспринимая того как ребёнка, а ещё неплохо помогал с текстами к новым альбомам и синглам. Нельзя было сказать, что совместная жизнь у них была идеальная, но уж точно неплохая. Но, конечно, общим друзьям они говорили, что Артём был у Глеба частично, да, и вообще проездом. Как ни странно, в ‘их’ квартире практически перестали появляться девушки. Шатохин уже давно завязал с попытками в такие отношения, потому что младшего ему хватало по горло, а Голубин, спустя время, сам перестал себе капать на мозг по поводу своей недонатуральности. И, даже когда кто-то из них отправлялся в тур, фанаток было совместно принято не трахать, потому что: лёгкая добыча, не интересно, дома лучше и прочие отговорки, которые рано или поздно сходились к тому, что вместе им было хорошо и без этого. Также, Артём практически отучил Глеба распускать по поводу и без руки, тот всё ещё, безусловно, пиздился с кем попало на вписках, если шёл туда без старшего, но дома почти не проявлял агрессию, только если в каком-то сильном порыве любви: мог укусить до крови и не заметить, сжать какую-то часть тела до синяков и просто ударить что-нибудь близстоящее (особенно, когда узнавал о походах Шатохина налево, коих было слишком мало, чтобы считать критичным). Голубин научился показывать свои настоящие эмоции, а не прикрываться злостью и кулаками, чаще плакал, что старался делать крайне брутально, утыкаясь в живот старшему, если тот был поблизости, и даже начал ходить в спортзал временами, чтобы там обуздывать свою нескончаемую энергию. Артём же понемногу начал приходить в норму, слез с транквилизаторов и снизил дозу антидепрессантов, стал меньше пить и старался не думать о том, что будет завтра – от этого были только проблемы, намного проще было жить одним днём. – Пиздец там слякоть, все кроссовки в говно, – Глеб захлопнул за собой дверь и высунулся из-за угла, наблюдая за Шатохиным, который компактно утроился в углу дивана с ноутбуком и коробкой пиццы. Услышав шум в коридоре, Артём поднял взгляд и лениво улыбнулся, потягиваясь. – У кого-то хорошее настроение, – он хмыкнул, наблюдая за тем, как Голубин вытаскивал чёрную матовую коробку из пальто. Глеб стянул ногами с себя размокшие кроссовки и прошёл мимо старшего на кухню, из-за того, что Голубин купил студию, было несложно обойти её, и места было не так уж много. – Заебался просто, – младший стянул резинку из волос, распуская пучок, и скинул пальто на барную стойку, распахивая навесной шкаф, чтобы достать оттуда стаканы. Артём выжидающе смотрел на Глеба, прослеживая резкие движения рук, когда тот разливал алкоголь, доставал из морозилки дурацкие резиновые формы для льда в форме сердечек и раскидывал их по стаканам. В какой-то момент Голубин из-под тишка глянул на старшего, но, по итогу, поймал его взгляд. Это смутило его, но он не подал виду, залпом выпивая то, что успел налить себе, и зажмурился, прижимая рукав толстовки ко рту и носу. Глеб налил себе снова и, взяв два стакана в руки, подошёл к Шатохину, протягивая тому один. Артём выгнул бровь, но принял его, рассматривая недовольное лицо младшего через стеклянный сосуд. – Пиздец, ну и мину ты скорчил, – Шатохин ухмыльнулся, Голубин же пропустил это мимо ушей и уселся рядом с ним, смотря вперёд, левой рукой находя колено старшего и медленно его поглаживая. У него не было сил даже на то, чтобы говорить, так что он надеялся, что Артём отставил бы эту часть их времяпровождения в сторону. Шатохин захлопнул ноутбук и перенёс его на меньшую часть дивана, понимая, что если он сейчас не уделит внимание младшему, тот просто будет тоскливо ходить из угла в угол, а потом уснёт на их кровати, заняв большую её часть, поэтому, медленно отпив из стакана и даже не обратив внимание на вкус алкоголя, упал на диван горизонтально, укладывая голову на колени Глебу и смотря на него снизу-вверх. Тот медленно опустил на него взгляд и ухмыльнулся, левой рукой поглаживая старшего по щеке, пальцами дотягиваясь до обросшего виска и прочёсывая тёмные волосы. Артёма всегда хотелось гладить, делать ему приятное и быть для него интересным, забавным и прочие прилегающие, но обычно Голубина хватало только на то, чтобы это скрывать и быть мудаком. Хорошо, что Шатохин всё понимал и терпел его. – Не скучал? – тихо прохрипел Глеб, наклоняясь ниже и мягко дотрагиваясь губами лба, носа и щёк: старший на это морщился – пряди Голубина щекотали лицо, но, безусловно, внимание было приятным. От младшего пахло спиртом и табаком – терпко и сильно. Артём чувствовал себя котом, потому что руки Глеба разошлись по всему, до чего могли достать: он давил на линию челюсти, тянул короткие волосы и сжимал бока. – Не успел, с твоими-то ежедневными фотографиями члена и ссылками на странные статьи в телеге, – Шатохин хмыкнул, он знал, что Голубин ждал другого ответа, но ему было так забавно наблюдать то, как на лице младшего вырастала капризная гримаса. Артём протянул руку вверх, большим пальцем разгладил морщинку на лбу Глеба, и спустился вниз, оглаживая щёку, доставая до губ большим, после указательным и средним пальцами, нажимая и приоткрывая рот младшего, проталкивая сквозь зубы и чувствуя то, как с каждой секундой Голубин всё сильнее сжимал их. Шатохин тихо заскулил от боли, когда младший в очередной раз перегнул палку, и Глеб аккуратно расцепил зубы, языком дотягиваясь до сухих и жёстких подушечек на пальцах старшего, чувствуя солёный привкус и линию коротких ногтей, при этом Голубин смотрел так пристально, будто бы выжидая, и от этого взгляда Артёму становилось плохорошо, он чуть приоткрыл рот, когда младший языком провёл между пальцев, а после каждый отдельно втянул в рот, – Блять, у меня стоит, – нервно ухмыльнулся Шатохин, и тут же глухо простонал, когда почувствовал руку Глеба на своём члене. Тот с ним не церемонился от слова ‘совсем’: резко стягивал боксёры и сжимал указательный и большой пальцы у основания, с периодичностью поднимаясь и опускаясь ладонью. Артём в очередной раз принял правила этой игры и развалился на коленях младшего, чувствуя себя огромным желе, все конечности рябели, низ живота сокращался, и сердце билось так быстро, что подступало к горлу. Глебу сильно нравилось чувствовать полную власть над старшим, этим он компенсировал их разницу в возрасте, свою потребность в доминировании и чувства, которые он в самом деле не мог обуздать, но мог делать вид, что да. Он чувствовал то, как сильно в его плечо вцепился Шатохин, как подавался тот в его кулак, как с периодичностью в секунд двадцать парень вздрагивал всем телом. Ускорив движения руки, Голубин наклонился к старшему и, приоткрыв рот, ухмыльнулся тому в раскрасневшихся распахнутые губы. Свободной рукой он чуть приподнял подбородок старшего, большим пальцем проведя по нижней губе и стараясь не слишком довольствоваться ускоренным дыханием друга и тем, как на его лбу появилась испарина. Артём схватился с силой за затылок младшего, притягивая ближе и сталкиваясь своими зубами с его, окончательно рассекая сухие губы и целуя, целуя, целуя – глубже, дольше, больнее. Глеб улыбался в поцелуй, потому что он скучал по нему, радовался тому, что его ждали, даже если этого не признавали. Когда Шатохин кончал, он тяжело выдыхал в губы младшего, вжимал короткие ногти в его кожу и шипел. Его позвоночник хрустнул, разрывая звенящую тишину, когда на коленях Голубина старший чуть прогнулся, чувствуя горячий длинный язык того на своей шее, яремной ямке, плечах и груди: тот будто хотел впитать Артёма в себя, съесть его. Глеб чувствовал горячее на своей руке, глубже вдыхал мускусный запах старшего и еле сдерживался, чтобы не вцепиться в его бока, прижаться, принудить, заставить в себе нуждаться. Шатохин скинул перепачканные боксёры ногой на пол и почувствовал себя неловко: он только что кончил, он лежал голый на полностью одетом Глебе, и тот смотрел на него так, будто бы он был какой-то эскортницей, плюс алкоголь немного закупоривал ощущения. – Это было странно, – в конце концов выдохнул Артём, подбирая под себя ноги и усаживаясь плечом к плечу с младшим и смотря перед собой. Он проследил за тем, как мерзко и медленно Голубин обтёр руку о свои штаны и встал, направляясь к барной стойке, чтобы налить в их стаканы ещё. Так непринуждённо и заёбанно одновременно, тот залпом выпил чуть меньше половины стакана, даже не закидывая льда, и наморщился, чуть дёргаясь – крепко. – Но тебе же понравилось, – выдал Глеб, разрушая долгую паузу и смотря как-то обвиняюще на старшего, – так что заткнись и принимай. Артём улыбнулся и откинул голову на спинку дивана, надеясь увидеть вместо косо натянутого потолка ночное небо, густо усеянное тучами, но в очередной раз разочаровываясь. – Я принимаю, – проговорил он одними губами, на одних ощущения ловя протёртую футболку Голубина за горло и притягивая к себе, сталкиваясь с ним носами, чувствуя то, как холодное разлилось по его голой коже и дивану. Младший зло выругался, роняя на обивку стаканы и упираясь в стену, чтобы не удариться, – У тебя на меня стоит, – Артём рассмеялся, прижимая к себе разгорячённого Глеба и чувствуя то, как его стояк прижимался к его животу. – Ты ебанутый, пиздец, – младший улыбнулся против своей воли и прижался носом к шее Шатохина, тяжело вдыхая и со всей силы вцепляясь зубами в кожу, чуть покрытую пухом, слева от небольшого уха, когда тот сжал его член сквозь брюки. Смешно. *** Сидя на грязном кафельном полу, где повсеместно прилипла грязная туалетная бумага, и рассматривая жёлто-серую жижу, плавающую в туалете, Артём думал, что хуже уже быть не может. Его колотило, кидало в жар и в холод, он то отключался, то снова приходил в сознание. От напряжения слёзы, вместе с соплями, текли по всему лицу, Шатохин еле успевал вытирать нос рукавом мокрой от пота толстовки. Вены на руках ныли, горели и болели так, что парень не сдерживался, стонал вслух и жмурился, чувствуя то, как слёзы скатывались с его блестящего от кожного жира носа, капая на ноги, пол – всё лицо было солёное, кожу сжимало. Артём падал лбом на руку, положенную на ободок унитаза, зачастую промахиваясь и ударяясь о холодную изгвазданную керамику. Перед глазами то и дело мелькали отрывки предшествующего вечера: пыль, бочка с огнём в ней и Глеб, который незаметно берёт его за руку, чтобы не заметил отряд, загоняет его в туалет, трёт пятку и греет стеклянный бонг, а потом Шатохин помнит только сверкающий потолок, пропадающего в толпе Голубина, много чужих рук, губ, волос тоже много, и то, как неаккуратно он затягивал сам себе нелепый старый носок на плече, мягкую иглу под кожей и шампанское в крови, а потом агония, пропадающее сознание и размытые лица людей. Он даже не помнил, как оказался в туалете, но сильно сомневался, что добрался до него сам. Телефон жужжал в заднем кармане джинс, в дверь с небольшой периодичностью долбились, но всё это было таким мелькающим, что Артём не успевал реагировать. Шатохин просто пытался продолжать дышать – вдох, лёгкие болят и ноют, выдох, тело становится ватным. Его сознание настолько стало путаться, что ему казалось, будто бы прошло уже, как минимум, часов восемь, с тех пор, как он оказался тут, и никого не осталось в квартире, куда они пришли с отрядом. В какой-то момент из него перестало выходить что-то, кроме желчи и мерзкой пены из слюны, и тогда парень начал понемногу засыпать против своей воли. – Что за хуйня? – он слышал голос Голубина, который начал долбиться в туалет, – Шатохин, открой, блять, – Артём знал, что младший старался звучать нарочито зло, но на самом деле переживал сильнее, чем кто-либо мог заметить. Ему очень хотелось встать и открыть эту грёбанную дверь, но сил не было вообще и веки липли друг к другу, всё тело болело. По итогу Глеб чуть ли не в одиночку выпнул её, кусочки старого сухого дерева полетели в разные стороны, и на пороге стоял угашенный Голубин, который сам еле что соображал. Гул пошёл по всей хате, Артёму не хватало сил даже на стыд. На перепачканную плитку рядом с ним приземлился Голубин, слишком резко хватая его лицо и ударяя по щекам, чтобы хоть как-то привести старшего в сознание. Ладони того были холодными, потными. Глеба трясло то ли от того, как сильно он был убран, то ли от страха. За спину себе младший кричал кому-то звонить в скорую, а Шатохин лениво улыбался, потому что его засасывало в тёмную пучину бессознательности. Он думал о том, что это, возможно, были его последние секунды, но они были не такими плохими, какими могли бы быть, потому что вокруг было так много людей, а глаза Глеба смотрели только на него. Голубину казалось, что ему ещё никогда в жизни не было так страшно: на его руках засыпал самый близкий ему человек, который мог уже никогда не проснуться. Кто-то что-то кричал в перепуганной толпе, хлопали двери, народ рассасывался, чтобы, если что, их тут всех не повязали, а Глеб беспрерывно бормотал, что-то просил, нежно гладил старшего по голове, и с каждой секундой ненавидел себя всё больше. – Пожалуйста, блять, – его трясло, он пытался растолкать старшего, и ему казалось, что тот точно умирает, и в этом виноват только он сам; Глеб не заметил, как по его лицу покатились слёзы, земля пропала из-под ног, – Ты, блять, обязан дышать, – в его руках Артём был как тряпичная кукла, но он дышал, просто очень сбивчиво и тихо; глаза открывать было очень сложно, но он правда старался, даже пытался что-то сказать, после просто снова и снова проваливаясь в бессознательное состояние. Разделяя жизнь на до и после, Глеб держал старшего за руку, пока они ехали в этой ужасной коробке, пахнущей спиртом и медикаментами, и думал лишь о том, что ему сделать, чтобы это всё прекратилось по щелчку пальцев. *** За окном сияла весна, ужасно пахло смолистыми почками, поэтому окно Артём держал закрытым. Он разглядывал зеленеющие со скоростью света деревья, серую землю, покрытую слоем грязного снега, и людей, которые меняли бесформенные пуховики на ветровку и пальто. К нему со спины подошёл младший, обнимая за бока и прижимаясь носом к макушке, вдыхая запах дешёвого яблока, намешанного в их шампуне. Глеб прикрыл глаза, поглаживая живот старшего сквозь светлую футболку и чувствуя, как в его руках Артём расслабил напряжённые мышцы. – Ты как? – прошептал негромко Голубин, целуя спутанные каштановые волосы, потираясь о них щетинистой щекой. Ночью Шатохин был под капельницей и спал до пяти вечера, он выглядел очень мёртво – весь бледный и худой, у него был сильный жар и периодически рвало желчью – пришлось делать промывание желудка. Он без конца бормотал что-то невнятное и стонал, в конце концов, когда уже никого, кроме них в палате не осталось, Глеб расплакался, сидя рядом со старшим и вслушиваясь в каждый вдох-выдох, чуть ли не считая их. Всю ночь он не спал, только местами, пока их оформляли, и медсёстры крутились вокруг Артёма. Голубин оплатил замызганную, но личную палату, чтобы сильно не светиться, и уже заранее знал, что она будет сниться ему в кошмарах. Выбеленный потолок повсеместно потрескался и облупился, на жёлтых стенах зияли пятна жира, линолеум на полу протёрся и пропах блевотой. – Хуёво, – честно выдал старший, чуть поворачивая голову, чтобы встретиться своей щекой с щекой Глеба, – Почти ничего не помню, – он пожал плечами и почувствовал то, как всем телом напрягся младший, сжимая свои руки на его боках. – Меня интересует, с каких пор ты по вене ширяешься, блять? – Голубин старался звучать не слишком недовольно, но получалось плохо, потому что он винил себя, винил Артёма, винил эту ебучую вписку, то, что там куча левых людей, которые даже не заметили, что старшему стало плохо, – Тебе совсем жить надоело? – Я не знаю, почему это произошло, я не превышал дозу, – наморщился Шатохин, не имея вообще никакого желания сейчас разговаривать об этом, но чувствовал, что Глеб не отпустил бы его до тех пор, пока не вытряс всё дерьмо. – А то, что ты всё ещё сидишь на антидепрессантах ты забыл? Ты в курсе, что мешать мет с ними пиздецки опасно? Ты совсем ёбнулся? Что ты мне теперь, блять, предлагаешь? Привязать тебя к себе и следить за каждым лишним граммом? – Голубин едва сдерживал себя, чтобы не кричать, но получалось плохо, и он с силой развернул старшего к себе лицом: тот смотрел на него исподлобья, но практически беззлобно, потому что понимал, что проебался. – Я был вмазан, не помню даже, когда и как это произошло. Чего ты, блять, от меня сейчас хочешь? Ты знаешь, что я давно с этим завязал, просто так вышло, – Артём слушал себя и понимал, что младшего это никак не успокоило бы, так что мысленно набирался терпения. – Блять, я если ещё раз тебя с иглой увижу, ты по щщам получишь, ты меня понял? – Глеб нахмурился, смотря на старшего в ответ и надеясь, что тот не примется с ним спорить, потому что к горлу подступала обида, злость и, что самое главное, страх. Страх того, что он сам заботился о чистоте Шатохина больше, чем он сам, – Иди сюда, – он притянул того к себе за затылок, обнимая одной рукой и утыкаясь носом в макушку, промаргивая глаза на всякий случай – не хватало сейчас развозить сопли. Артём, слава Господу, не стал пререкаться и упираться, молча позволяя Голубину отпустить ситуацию, выпустить накопившиеся эмоции, – Блять, ты не представляешь, как я пересрался, сука, я чуть вместе с тобой на тот свет не отошёл. Я ещё и дунул за минут двадцать до, как же эти медсёстры на нас палили, будто мы у них на глазах топили котят. Не делай так больше, бля. Даже думать не смей. Люблю тебя, – Глеб взъерошил волосы старшего и тяжело втянул воздух, стараясь вот сейчас не расплакаться, но получалось правда плохо. Шатохин вцепился за футболку на лопатках парня и вжался лбом в костлявую грудную клетку младшего – его самого ещё дико тошнило, и всё тело было настолько слабым, что некоторых частей он ещё не чувствовал. В горле – ком, в голове – бардак, в руках – самое дорогое, а за окном – глупая, бесполезная весна. И мыслей о том, что будет дальше – абсолютный ноль, без десятичных и сотых. Просто любить никогда не было и не будет достаточным, чувства – не замок без дверей и окон, они создают фундамент, а остальное предстоит строить самим, но в тех условиях, в которых находились Артём и Глеб не представлялось возможным что-либо строить, как бы ни хотелось это признавать. У каждого из них в голове – обратный отсчёт, и, рано или поздно, он подойдёт к нулю. *** За панельками – панельки и беспросветная серость, глазу не за что зацепиться, всё плывёт. Блеклые ларьки с хлебом, ключами и ремонтом обуви ложились к ногам, клонились в землю и, казалось, скоро совсем обвалятся. Земля сохла от ветра, худо предоставленного солнечного света и неухоженности, она серела с каждым обращённым на неё взглядом всё сильнее. Деревья пытались вытащить яркость картинки хоть на какой-то минимум расправляющимися листьями и почками, но получалось плохо. Артём смотрел на эту картинку, подперев лицо рукой, когда, выписавшись из диспансера, ехал – домой? Ехал к Глебу? Ехал к своим вещам? Ехал к тому, в ком было зарыто его сердце с потрохами. Грязь топилась в голове, мрак, абсолютная и беспрерывная боль – ему сменили антидепрессанты с тех, что действовали по большей части на тревогу, на те, которые нейтрализовали тоску. Грубо говоря – искусственное счастье с накопительным эффектом, который пока проявлялся блекло, неделя приёма – ничто. В пару с антидепрессантами прописали и сильные нейролептики: спать теперь хотелось не то, чтобы двадцать пять на восемь, но где-то очень близко с этим значением. Глеб не смог оставаться в диспансере с ним, потому что есть работа, есть обязанности и подписанные договоры, но старался быть как можно больше рядом – звонил, писал, приезжал в дозволенные часы посещения – с трёх до пяти по вторникам и с часу до шести по субботам. Иногда они сидели по обе стороны плохо выбеленного деревянного стола и неловко переговаривались, но чаще находились в личной, проплаченной Голубиным палате старшего. Пили чай, говорили, иногда, если везло и седативный эффект спадал, занимались сексом. Но Артём знал, что Глеб ебал какую-то модель уже около месяца. Виду он, естественно, не подавал – да и незачем было. К чему все эти заварушки, если их песочный замок из говна и палок давно заветрился и начал стремительно разваливаться? Он знал, что любил, и, что любили его, но этого было, как всегда в жизни, недостаточно. Если честно, Шатохин был бы рад, если бы в ту мерзкую ночь всё кончилось летальным исходом – слишком уж бесполезным стало существование после, да, и, если честно, до было не лучше. Вся жизнь смешалась в невкусную кашу из пшена, и у него совершенно не было сил её есть. Главное – впереди тур, небольшая свобода и тряска в его никчёмном времяпровождении. Не так много городов – пришлось учитывать его состояние при составлении списка – но количество ведь не важно, важно качество? В скважине заскрипел ключ, смешно, но у Шатохина были мысли и о том, что Глеб мог бы поменять замки. Уже в прихожей стоял приятный (Артёму он запомнится тошнотой) запах женских духов и негромкий смех. Его сердце упало вниз и дышать стало сложнее – он знал, чего ожидать, когда он преодолел бы прихожую, но так не хотелось разбивать в себе последнее живое – то, что он так холил и лелеял очень долгое время. Стоять в прихожей долго не пришлось, обзор на расправленный диван ему открывался наполовину, и Артём видел того, кого любил всем своим нутром. Видел Глеба с, ничего себе, красивой и стройной, почти худой, девушкой на коленях: она откидывала голову, блестящие русые волосы спускались ниже лопаток, и смеялась над чем-то, что ей нашёптывал на ухо парень. Голубин, по всей видимости, не слышал шума в прихожей, потому что никак не реагировал на стоящего в тёмном проходе старшего. Шатохин думал о том, каким же был долбоёбом, раз позволил всему этому дерьму зайти так далеко, что сейчас его просто сковывало от того, что его собственные воздушные замки беспощадно крушились. Он стянул с пяток кроссовки ногами и прокашлялся, проходя вглубь студии: Глеб, вместе с девушкой на его коленях, вздрогнул, видя то, как небольшая фигура прошла мимо него, направляясь к огромному шкафу купе. Старший достал из нижнего ящика большую спортивную сумку и начал негромко собирать свои вещи – не хотелось никому мешать и причинять какую-то неловкость, Артём просто не был таким человеком. Он слышал, как Голубин что-то начал шептать девушке, которая торопливо слезла с его коленей и прошмыгнула в ванную, оставляя парней наедине. – Привет, – прочистил горло младший, поднимаясь с дивана и неловко подошёл к Шатохину со спины. Что-то очень сильно заставляло его волноваться: может, то, что старший был такой молчаливый и зашуганный, а может и то, что тот объявился в такой неудобный момент. Глеб не помнил, с каких пор появление парня стало для него неловким. Наверное, где-то между тем, как он понял, что испытывает к тому очень серьёзные чувства и тем, когда понял, что их отношениям никогда и ничего не светило, а все эти тщетные попытки что-то строить были крайне нелепыми и, что уж таить, бесполезными, – Забыл, что тебя сегодня выписывают. Артём зажмурился – было чертовски тяжело не пустить в такой момент слабину и не заплакать – им обоим было неловко. И, блять, каким же больным было понимание и осознание того, что всё – у них нет никакого ‘завтра’, ‘послезавтра’ и будущего в принципе. Это был конец, и эта тошнота, скручивающая все органы, спазмы в груди и щиплющие глаза – всё было таким нелепым, таким ‘слишком’, которое ни один из них не мог себе позволить. Шатохин проглотил обиду от услышанных слов: он и сам знал, что младший забыл о нём, но, видимо, лелеял в себе какую-то надежду на ‘а что если’, и был просто не готов услышать об этом вслух. Парень промолчал, продолжая скидывать вещи в сумку – ему даже не было видно, его ли это вещи вообще, всё загородила солёная пелена на глазах, и он чувствовал то, как по щекам потекло горячее. Его тошнило от сладкого запаха вокруг, тошнило от того, что он, как бы ни старался не, натыкался на вездесущие девчачьи вещи, а больше всего тошнило от себя: от того, каким придурком он был – как истеричка скидывал свои вещи на квартире у бывшего, и старался плакать как можно тише, чтобы ни Глеб, ни его мадам ничего не поняли. Хотелось ударить себя, Глеба, хотя бы что-нибудь, чтобы эта злость не оседала так глубоко внутри. Он дёрнулся от прикосновения к плечу, но не повернулся, по понятным причинам. – Прости, – вся напускная уверенность Голубина куда-то исчезла, он чуть ли не мямлил, и ему правда было стыдно, тоже больно, тоже очень жаль, – Прости, что не поговорил с тобой об этом. Я... – Всё нормально, бля, харе, – подал голос Шатохин, наморщившись от того, как гнусаво он сам звучал. Парень поднялся на ноги, двумя руками утирая лицо, устало оттягивая кожу вниз, – Не нужно вот это вот всего, – Артём лениво повёл кистью в сторону младшего, – Я за шмотьём чисто заехал. – Тёма, блять, не надо так, – Глеб одёрнул его за рукав, и старший резко развернулся, нахохлился и вздёрнул подбородок. – Чё? На прощание тебе отсосать? Ну, ты это, бля, на поебаться заходи, я же всегда дам, ещё и жилеточкой побуду, – он толкнул младшего раз, второй и третий, чувствуя, что у него уже никакого терпения не осталось, только злость, обида и все прилегающие. Глеб нахмурился, толкнул в ответ, и они сцепились, начиная таскать друг друга за шиворот, – Пошёл ты нахуй, Голубин. Пошёл нахуй просто. От тебя, блять, одни проблемы, – шипел Артём тому в лицо, когда они встретились лбами. – Да, этого всего не было бы если бы ты не притёрся ко мне, сука, мне нахуй не сдалось всё это, – Глеб тяжело дышал, чуть ли не скрипел зубами, и напряжение между ними можно было ощутить касанием. За спиной раздался скрип, девушка появилась из-за двери и неловко замялась, понимая, что стоило бы остаться там ещё ненадолго. Шатохин повернулся на ту и выдохнул, отталкивая младшего: не хотелось разводить говно перед мадам. Он закинул на плечо сумку и обошёл девушку, проходя в прихожую, чтобы обуться и чуть обернуться, перед тем, как уйти. – Удачи, он тебя через неделю вышвырнет, бля буду, – Артём отсалютовал и захлопнул за собой дверь, стоя в прокуренном, грязном подъезде и смотря перед собой без единой мысли в голове. Не было ощущения, что он только что отрезал от себя часть, оторвал огромный пласт жизни, только тошнота и мысленное перебирание ближайших рейсов до Уфы. Звал дом, но, почему-то, чувствовалось так, будто его он только что потерял. Шатохин схаркнул под ноги и бегло начал спускаться по бетонным ступеням вниз, вниз, игнорируя шум в голове и скапливающиеся в уголках глаз слёзы. Главное – вдыхать и выдыхать, шагать сначала правой, потом левой, а остальное так – пустяки, даже если они скручивали в груди, даже если не давали сделать полноценный вдох, даже если сильно хотелось пропустить пару ступенек и полететь головой вниз. Главное – то, что он уже знал, какую квартиру будет снимать в этот раз, а в голове – опять прибиваться по углам, опять жизнь вникуда, и, как бы не забивал себе мысли, всё равно не перекрывало то, как его изнутри выворачивало, кололо и другие синонимы разбитого сердца. *** Весна прошла так быстро, будто её и не было вовсе: Артём отъездил небольшой тур и вернулся домой, в Уфу – если снятую, плохо отремонтированную однушку можно было назвать домом. Концерты, переезды и тусовки сильно отвлекали – у Шатохина практически не было срывов, он просто не думал ни о чём, кроме того, как бы поспать больше четырёх часов и уложиться в программу. Один город сменялся другим, Артём даже не замечал изменений – все они внешне были практически одинаковыми, серыми и едва ли выделялись публикой. Каждый день он пил по двести миллиграммов антидепрессантов, и четыреста – транквилизаторов, такими темпами жизнь была хотя бы не чёрной дырой, а серой, с мелкими просветами. Некоторое время он вообще не воспринимал общество девушек, а потом как-то плавно снова начал общаться и пошли намёки на отношения – конечно, ни о какой влюблённости не шло и речи, но симпатия была, и это радовало, потому что первые дни, быть может, даже недели, Шатохин был твёрдо уверен, что никто и никогда ему больше не понравится – так больно и тяжело было. Особенно потому, что они с Глебом были сильно окружены фанбазой, и незаметно прекратить общение было невозможным. Было тяжело, иногда до сильной тревоги, видеть бесконечные вопросы и фейковые новости, вылезающие отовсюду. Ни Голубин, ни он не давали комментариев по этому поводу. Ещё хуже было видеть вездесущие фотографии Глеба с его новой девушкой: тот явно старался не сильно где-то с ней показываться (Артём тайно надеялся, что тот заботился о нём, но в то же время чуть ли не по рукам себя бил от таких мыслей), но выходило плохо. На вписке ‘для своих’ Шатохин сидел с небольшой стеклянной трубочкой, между указательным и большим пальцами потирая пятку, которая осыпалась в выемку. Вокруг было немало людей, но он чувствовал себя так, будто сидел один в пустой комнате, и даже это отходило на второй план вместе с тем, как он втягивал в себя неприятный горячий дым – говорить не хотелось совсем, Артём откинулся на диван, стоящий позади него, и растянул губы в улыбке – как же хорошо не чувствовать ничего. Хорошая подруга сидела близ него, протягивая руку к трубочке, едва парень сделал три затяжки, и он передал её вместе с пяткой и небольшой розовой зажигалкой. Через пару часов он вызовет такси и уедет к себе, прихватив спрятанный в прихожей пакетик с белым кристалловидным порошочком, который положит в пакет с заначкой в шкафу-купе и улыбнётся самому себе – на всякий случай. Через пару недель Шатохин узнал по глухому телефону сплетню о том, что Голубин приезжает в его город, и его невольно скрутило в отвращении (с которым мешалась невнятная надежда) – не хотелось даже знать о том, что они снова были где-то поблизости, поэтому было решено не ходить ни на какие вписки некоторое время. Артём засел дома, играл в видеоигры и курил в квартире – всё уже давно пропахло табаком, и он перестал это ощущать. Заглядывать в телефон уже стало табу – всегда лучше не, себе же дороже. Он растянулся на кровати, подложив под спину две единственные подушки и потягивая энергетик из металлической вытянутой банки. В его руках находился чёрный джойстик с вытянутым по горизонтали и светящимся голубым прямоугольником. Шатохин в очередной раз спасал миловидную девушку из лап монстра, который увеличивался с каждым прилетевшим в него ударом, и это так отвлекало от всего вообще: было просто хорошо находиться одному и не париться из-за вещей, которые он изменить не мог. Так он проводил день за днём около недели – совсем незаметно. В сети Артём не появлялся совсем, оно было и к лучшему, ведь если Глеб реально был в городе – бесконечное количество фотографий уже гуляли по всему интернету. Шатохин наливал себе кофе из дешёвой кофе-машины, которая трещала на всю квартиру, в перерыве между эпизодами игры, и рассматривал то, как закатное солнце окрашивало куски неба между панельными домами в бурые, глубокие оранжевые и нежно-голубые тона. Он вздрогнул, когда в плотной тишине раздался негромкий стук в дверь, и его сердце, казалось, перестало биться, потому что не бывает таких неудачных совпадений – Артём был уверен процентов на восемьдесят, что это был Глеб, и случилось то, чего он так боялся, но знал, что рано или поздно это произойдет. Жизнь – странная штука, и как же она любит сталкивать тебя с тем, от чего ты тщательно убегаешь. Шатохин не знал, что ему делать. Вот совсем. Но что-то (что и всегда) подсказывало ему, что он не сможет не впустить того, кто стоял сейчас за дверью, сколько бы боли тот ему не причинил. Отставив вытянутую кружку – одну из трёх, что ему оставили хозяева квартиры – Артём прошёл в прихожую и встал как вкопанный перед дверью. Он снова вздрогнул, когда постучались настойчивее, и в конце раздался глухой удар, будто тот, кто стоял за дверью, очень отчаянно ударил в последний раз. Шатохин посмотрел в глазок, и, как ни удивительно, за ней стоял Глеб и будто смотрел на него в ответ, прям в душу, скорее всего потому, что глазок по ту сторону двери стал тёмным из-за того, что Артём посмотрел в него. Голубин выглядел побитым и словно испуганным, отчего у старшего тут же сжалось сердце – господи, когда это пройдёт вообще? Он посмотрел на него секунду, две и потянулся к ключам, лежавшим на полке для головных уборов и шарфов, над крючками для верхней одежды, и, засунув самый большой из, повернул три раза – он бы всё равно не смог не. Глеб перед ним не выглядел удивлённым, стоял и дышал так, будто ему на грудь что-то давило. У Голубина была способность смотреть так пронзительно, что становилось больно, но сейчас он сам на себе это испытал – Артём влиял на него так: сколько бы ты ни уходил, не изменял, не отталкивал – всё равно вернёшься. Про себя, в голове, младший считал, что Шатохин был его порочным кругом или чем-то вроде. Глеб приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но старший тут же прервал его: – Только, блять, попробуй что-нибудь сказать, – он не звучал зло, скорее устало, – Что бы ты сейчас ни сказал не изменит ровным счётом ничего. Голубин кивнул и перешагнул через порог, поворачиваясь и закрывая за собой дверь, после вставая вплотную к Артёму. Тот всколыхнулся, насупившись, толкнул того в грудь, врезался кулаком со всей силы под дых, отчего Глеб чуть согнулся пополам, но даже не посмел поднять руку в ответ. Шатохин замахнулся, чтобы ударить младшего в скулу, – тот даже успел покорно зажмуриться – но остановился у самого лица и поверженно выдохнул, этой же ладонью прикасаясь к лицу Глеба и поглаживая щетинистую щёку, утыкаясь лбом тому в грудь. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу, – без конца шептал Шатохин, пока холодные руки младшего медленно обвивали его верхнюю часть тела, обжигая голую кожу, проедая дыры в его спине, – Как же я, блять, ненавижу тебя. Зачем ты пришёл, зачем? – дыхание сбивалось, внутри взбивалось грозовое облако, и Артём не знал, что произойдёт в следующую секунду – он расплачется или выгонит парня из квартиры? Или всё вместе? В руках Глеба было так хорошо, так знакомо, и так обидно, что это прожигало в его груди огромную дыру, которую уже никто не смог бы залатать – так сильно он всё это чувствовал, пропускал сквозь себя. Ему казалось, будто это всё было не по-настоящему, будто то, как младший сейчас мягко целовал его макушку – было сном, видением, да чем угодно, только не реальностью. И больнее всего было признавать, что это лучше бы и правда было неправдой – так нельзя, им давно пора отвыкнуть друг от друга, рано или поздно это обернётся против них. – Прости, я ничего не могу с собой поделать, – Голубин говорил очень тихо и неразборчиво, но старший понимал каждое слово, – Слишком сильно. Слишком люблю тебя, – он вздохнул – был не глупым и, не меньше Артёма, понимал, к чему ведут их такие встречи. У Глеба всегда были проблемы с самообладанием: проще говоря, тот был большим ребёнком, который не мог не получать того, чего хотел очень сильно, и, как бы он ни старался глушить отсутсвие Шатохина вписками, очень красивыми и даже в чём-то похожими на старшего девушками, алкоголем и наркотиками, отойти не получалось. В Артёме было что-то такое – слишком уж сильно он подходил Голубину, к тому же, в некотором смысле, был запретным плодом, – что ещё хуже – потому что младший очень любил такое. – Когда тебя нет, у меня всё хорошо, – Шатохин прошептал, – Тебе не стоило возвращаться. Уходи, ладно? – ему очень тяжело давались эти слова, но именно их он должен был сказать. Он ведь был старшим, на нём лежало больше ответственности – всё-таки, разница в пол десятка не была такой уж маленькой. Глеб кивнул, мягко проводя линию по позвоночнику друга вниз, до поясницы, и поднимаясь обратно к лопаткам – никуда он уходить не собирался, и от этого становилось только сложнее, потому что у Артёма просто не хватило бы физических и моральных сил вытолкать того из квартиры. Принюхавшись к воротнику водолазки младшего, которая пахла сладкими духами и табаком, Шатохин поднялся холодным кончиком носа по шее Голубина и встретился губами с его подбородком – ничего же особенно не изменится от одного поцелуя, да? (Только если им обоим не станет в разы больнее расставаться). Младший тяжело выдохнул, под челюсть Артёма помещая свою ледяную ладонь, мягко сжимая горло, чтобы не сильно перекрыть воздух, и встретился с тем пылающими глазами: у Глеба всегда был такой взгляд, от которого становилось тошно и приятно одновременно – мерзотный микс. У Шатохина, как и всегда, был покорный взгляд (никому ещё он не отдавал столько власти над собой, сколько отдавал Голубину), и у младшего от него внутри ломалось что-то очень важное каждый раз: вот оно, всё твоё, забирай и радуйся жизни, но, блять, нельзя, выкинь и уйди, не порти обоим жизнь. Глеб всегда знал – любое его решение Артём принял бы, принял бы и подчинился, и он каждый раз оставался, возвращался, давал им шанс, что, по сути, было ещё хуже, чем просто сразу пресечь всё это, но они ведь тоже люди, им так свойственно делать приятные ошибки. В его груди яростно колотилось сердце, вторая рука сжала бок старшего, притягивая к себе вплотную – в таком положении Шатохин был полностью в крепкой хватке Голубина, словно небольшой зверёк. Младший медленно прикрыл глаза, чувствуя то, как Артём в его руках дышал быстро-быстро, и мягко обхватил его нижнюю губу своими, сплетая их в поцелуй, на который, безусловно, старший отвечал, обнимая парня в ответ, узловатыми пальцами вдавливая худи в кожу. Чувствовать то, как Глеб нуждался в нём было правильно_приятно и так сильно хотелось заставить этот момент зациклиться на несколько тысячелетий. Голубин из мягкого поцелуя перешёл во влажный, уголок его губ лопнул, и Артём мог чувствовать горячий привкус металла в поцелуе. Вслепую перебирая узловатыми пальцами, старший стягивал с Глеба худи, смеясь, когда тот морщил нос, вылезая из него, и когда его светлые волосы электризовались, прилипая к ткани и влажным подушечкам пальцев. Младший густо, тяжело дышал ему в шею, пока Шатохин перебирал пятернёй в его волосах, массировал горячую кожу. Голубин, будто непослушный большой пёс, рычал и кусал уголок челюсти старшего, исподлобья рассматривая кусок ободранных обоев. Своими длинными, холодными пальцами он елозил по бокам Артёма, стискивал до боли кожу, нажимал коротким ногтем по контуру заученных татуировок и чувствовал то, как тяжело ухало сердце в груди от каждого движения старшего, сквозящего нежностью, привязанностью, любовью: тем, чего ему так недоставало всю жизнь. В мятых застиранных простынях – смысл всего; в рваных, диких движениях – боль, пристанище, а в глазах, смотрящих в ответ – половина себя, сердце, поджелудочная и лёгкие. Артём смотрел вверх, – туда, где над ним возвысился младший, – и чувствовал то, как его любили. Любили ли? Любили безусловно и безоговорочно: любили в ответ, любили задолго до, любили всегда и неосознанно – Артёму от этого было так больно, что он закусил три пальца, чувствуя подступающие к глазам слёзы. Глеб уверенно держал его узкие бёдра , двигался и задним умом думал о том, как же сильно пахло химозной клубникой – этим запахом ему запомнится одна из самых важных ночей в его жизни. Когда негде заночевать, когда тошнит от жизни, когда кажется, что больнее уже некуда – этот отрывок в голове до мелких деталей, и всё снова кажется не таким уж важным. – Прости, – периодически шептал Голубин, и старший, безусловно, прощал – как простил год и два назад. За окном светлело, едкий голубой красил потную спину младшего и создавал неяркий отблеск. На его затылке в замке находились руки Шатохина, который медленно прочёсывал пальцами мокрые волосы Глеба. Тот упёрся руками по обе стороны от головы старшего, медленно двигаясь, смотря на того в упор и дыша через рот, Артём распахивал рот, глубоко стонал и сцеплял ступни за спиной Голубина. Их кожа липла друг к другу, при сильных толчках раздавались шлепки и звуки, которые младший сдерживал в себе, сжимая губы – ему нравилось слышать каждый вдох-выдох Шатохина, пропускать его сквозь себя. Артём опускал его на себя, не обращая внимания на то, что было немного тяжело, и целовал, смотрел исподлобья и сжимал зубы до скрежета - больно. Ноги затекли, в конечностях рябело и ныла шея. Самое приятное - когда Шатохин дрожал, резко и быстро дышал через нос, собирал рядом с собой простыни одной рукой, сдёргивая её из щелей дивана, другой - царапая плечо Глеба, который в этот момент вжался носом в острую ключицу старшего, рядом с кучей татуировок. Они спали до пяти вечера, находя друг друга на кровати каждый раз, как один из отодвигался во сне. Даже сквозь плотную пелену сна Голубин обнимал старшего и целовал того в макушку; на его плечо Артём во сне напускал слюны, и Глеб, заметив это, тепло улыбался и забавно щурился от не зашторенных окон. Проснувшись, он первым делом сходил в душ, потом – покурил на кухне и позволил кофе убежать из турки. Глеб присаживался на корточки у кровати Шатохина, поворачивал голову набок и не сдерживал улыбку, когда Артём наморщился от боли в пояснице, распахивая глаза и собирая простыни рядом с собой, чтобы укутаться в них и встретиться своим лбом с губами младшего, который сжал его в своих длинных тощих руках /будто бы/ в последний раз. Шатохин размял хрустящие конечности, залпом выпивая оставшийся кофе из голубой треснувшей кружки, вместе с кофейным песком. Он заглянул в пустой холодильник, наморщился и, закинув зарядник и наушники в карман, достал из-под матраса небольшую заначку, пока Глеб был в ванной. Поймав вопросительный взгляд младшего, когда Артём уже зашнуровывал самые нелюбимые кроссовки из своей коллекции, он ответил: – Схожу в магаз, ненадолго, – Шатохин поджал губы, застёгивая сиреневую ветровку, позвенел ключами у лица младшего, – Запасные на полке, – и указал пальцем над головой, – Не скучай. За старшим захлопнулась дверь, и Глеб, улыбаясь самому себе, потянулся, решая поискать скрученные у Артёма, обычно тот их клал в совковые ящики для хлеба. Вместо самокруток там лежал небольшой пакетик с порошком и стикером на нём – ‘ты знаешь почему я оставил это здесь. всё закончится хорошо’. Голубин и правда знал – почему, от этого его сердце упало вниз, и плотный ком подошёл к горлу. За окном перепачканной шестёрки уже садилось солнце, двигатель бухтел на весь салон, и внутри неприятно, но очень знакомо болело. Через пятнадцать минут, как утверждало жёлто-чёрное приложение, Артём уже будет на ж/д вокзале, стоять на высоком перроне и допивать неприятный горячий шоколад из автомата. Он будет щуриться от громких звуков и неприятного скрежета рельс. До того, как на его разбитый седьмой придёт сообщение ‘имеет ли что то значение без тебя?’, Шатохин заблокирует контакт и улыбнётся объявлению о том, что через пять минут прибудет первый попавшийся поезд, на который он взял билет. Всё равно он давно хотел побывать в Новосибирске.