Удел смертных

— Муж мой, когда ты собираешься умереть? В тот момент, когда его жена задаёт этот вопрос — именно этот, — Берен подозревает поначалу, что не расслышал. Её лицо безмятежно, только красноватое пламя свечи отражается в зрачках. Не останавливаются пальцы, тянущие нить из кудели, а веретено не замедляет вращения. — Никакой человек не ставит себе срока!.. — чуть ли не восклицает он; сердце гулко ударяет в груди лишний и быстрый раз. Но он ведь дома, у очага — не в бою, и даже не на охоте, да и добывать припасы в здешних лесах — не опасно вовсе. — Но почему ты… Ты боишься, да? Всё-таки? Он будто бы оказывается странно ободрён своей внезапной догадкой. Ведь верно: как эльфийской деве не страшиться — несмотря на всё её мужество — тьмы и неизвестности по ту сторону. И как ей, должно быть, трудно до сих пор привыкнуть к этому страху, с которым каждый человек — будь он хоть храбрец, хоть воин — живёт с детских лет. Он даже делает движение, готовый пересесть ближе к ней, обнять, дать уверенности… Лутиэн чуть качает головой. — Я ничего не боюсь, — говорит она так же спокойно и мягко. — Просто теперь нет смысла откладывать исполнение цели. — Веретено у неё в руках делает ещё оборот, и ещё; отчего-то именно это приковывает взгляд Берена. Он не смотрит на неё саму, всё такую же стройную и быструю — в то время, как до него самого добираются, помалу, неизбежные приметы уже не юношеского возраста. Разве что лицо её теперь — кажется больше не вечно юным, как у всех эльфов, а, скорее, лишенным возраста, более узким и строгим. Да ещё в глазах — взамен свойственной эльфам причастности до какой-то иной силы — появился огонь обычной земной мудрости, точно у бабки Андрет в те годы, когда и он был еще совсем юн. Это никогда не тревожило его — ведь она всегда уверяла, что выбрала удел эдайн, и что будет с ним до самого их смертного часа — и даже после. — Какая тут может быть цель? — спрашивает он, хмурясь, пытаясь не думать о том, что прежде ни разу не посчитал странным: отчего она вечно говорила об этом смертном часе, как об общем — для них обоих. — Теперь я часто вспоминаю Финрода, — говорит она словно бы невпопад. — Поначалу мне просто было удивительно, что у меня есть другие родичи, кроме отца, матери и тех из Дориата, кого я знала с рождения. Тем более — родичи, что были бы меня младше. Берен ничего не отвечает на это — лишь вновь молча удивляется самому себе: как так вышло, что все эти годы он искренне считал, будто Лутиэн вовсе не знала Финрода, и даже ни разу не заговорил с ней о нём. — Но после, — продолжает она, почти не меняя тона, — он стал для меня кем-то, кто рассказывает новые истории. Не те, что давно уже стали частью леса, и звездного света, и камня, и не вызывают любопытства: другие. Помню, как однажды, по весне, он отправился с нами к северному краю Пояса. Весенним полнолунием я всегда собиралась туда, чтобы укрепить чары моей матери своими — ведь там они должны были звучать яснее всего. Она задумчиво-радостно улыбается, и ему вдруг кажется: она вот-вот остановит, отложит веретено — и закружится, прищелкивая пальцами, в вихре юбок — совсем как тогда, на лесной поляне, — легко переступая босыми ногами по половицам их дома. Но, должно быть, время для весенних танцев не настало — думает Берен, — или уже ушло. — Я помню, — продолжает, меж тем, Лутиэн, — как он бросил взгляд за северную границу — так, будто глазами мог пронизать чары Пояса, — и начал вдруг рассказывать о вашем народе — нам, которые никогда не видели ни одного из Пришедших Следом. Тогда он впервые заговорил с нами о смерти: не как об исчезновении, как мы до сих пор считали, а так, словно речь шла… о путешествии. Представь: он говорил так, словно можно однажды выйти к причалу, где будет ждать лодка, сбросив весь груз прошедших дней, оставить всё, чем суждено было владеть, поднять парус и отплыть — и стать свободным от судьбы. На ее лице мелькает странная короткая улыбка, и она отчего-то добавляет: — А я никогда не видела моря. Помню ещё, Даэрон шикнул на него, недовольный, как если бы его убеждали прямо сейчас же покинуть нечто, ему дорогое. — На ее лицо набегает мгновенная тень. — Но я попросила Финрода продолжать. Мне казалось — я слышу что-то давно знакомое, но почему-то забытое. Словно младенец, вспоминающий о материнской утробе и ласковых мыслях родительницы, неслышимых, но ощутимых. Сейчас, когда она смотрит на пламя свечи, её глаза кажутся совсем тёмными — как та давняя весенняя ночь. И как море — бескрайнее, вечно-движущееся, черное ночью, с прихотливыми бликами луны на волнах. — А потом мы показали ему, какие песни должно спеть всем нам вместе, а я танцевала. И всё на том. Но после, когда он гостил в Тысяче Пещер, мы ещё не раз возвращались к этому разговору. Он уходил следом за мной на известные только мне и моим подругам поляны, и я усаживалась с ним рядом, и слушала его рассказы. Он говорил, словно пел чары, восхитительные и страшные, и страха становилось всё меньше с каждым новым поворотом звёзд, а больше — надежды на новый путь, новое созвучие. Мне кажется, я узнала бы в лицо некоторых твоих родичей — так ярко сверкали передо мной нити их судеб. Она опускает взгляд на переполненное веретено, наконец-то останавливая его. Тянется за ножницами — и обрезает нить. — Но это прошло, — говорит она, и щелчок ножниц отчего-то кажется слишком громким в пустом доме. — Теперь я слышу только тишину. Должно быть, пора отправляться. Мне, раз ему не удалось. Лутиэн, подняв голову, задувает свечу в высоком подсвечнике — легко, кажется, даже не дунув слишком сильно, не шевельнув щеками: точно одним усилием воли. Берен молча смотрит на неё, и ему кажется, что он тонет в напророченном Финродом море. Никогда еще за все прошедшие годы он не чувствовал такой слабости: будто его тело — тряпичная кукла, которую прижимает к себе играющее дитя. — Так значит, — говорит он тяжело, будто с каждым словом взваливает на плечи новую непосильную ношу, — ты только ждала, на кого из смертного племени упадет твой взгляд? И выбрала не меня, не нашу любовь — а свою собственную свободу? Так странно думать об этом теперь, спустя годы, прожитые бок о бок, когда у них есть даже родной сын — пусть и воспитанный больше эльфами здешних лесов. Но тогда и понятней, отчего Лутиэн расставалась с ребенком легче, чем могла бы человеческая мать. А он-то думал, что дело в старинных обычаях — она говорила, что внук Тингола и Мелиан должен знать не только ту уединенную жизнь, которую обязаны, по велению Мандоса, вести они двое, и он не стал спорить с ней дольше, не желая ненароком обидеть. — Я люблю тебя, — говорит Лутиэн, наклоняясь и глядя ему прямо в лицо глазами большими и синими — ясно видными теперь, когда между ними не горит свеча. — Не оскорбляй меня так, муж мой. — Она качает головой. — Не я ли вывела тебя из чертога мертвых, дабы прожить с тобой все те годы, которых ты, будь иначе, посчитал бы себя лишенным? Не я ли согласилась отдать всё, что имела, взамен на это? — Но ты полюбила мою смертность прежде меня. — В его словах звучит горечь. Лутиэн встаёт, пересекая разделяющий их участок дощатого пола. Ее присутствие рядом всегда приносило покой, и сейчас тень этого покоя тоже падает на него. Но тень эта отдает холодом. — Я — не мать моя Мелиан, чтобы знать, что было бы, а моя мать теперь молчит и не скажет ничего. Будь ты бессмертным эльфом — должно быть, я бы не полюбила тебя. Но ты — не эльф. — Она с прохладной ласковостью касается ладонью его руки — той, что осталась искалечена навсегда, даже после возвращения к жизни. — Разве тебя когда-то это тревожило? И что он мог бы сказать на это? Что людское племя всегда тосковало, тайно или явно, о том уделе, которого им не дано? Точно так же, как некоторые эльфы, выходит, тоскуют по уделу смертному. И каждый, верно, смотрит на судьбу другого, как сквозь толщу воды: не видя и не ведая всего целиком. Берен качает головой, чувствуя себя и в самом деле утомленным и старым. Только просится с губ неуместное: почему?.. Почему ей обязательно — только с ним, непременно? Похоже, Лутиэн читает это по его глазам. — Там, за гранью, — медленно говорит она, — за вратами этого мира, есть узкий путь, который я смогу пройти лишь за тобой, след в след. Моё тело меняется, и жизнь утекает из него быстрее, чем это дано любому из эльфов, но я властна над ним, как и прежде, и оно — не смертное само по себе. Оно не износится, подобно одеждам, и не выпустит душу. — Но отчего ты… Отчего ты так крепко веришь, что для тебя всё будет именно так? — Он взглядывает ей прямо в глаза, не моргая, высматривая ответ. — Потому что он, Финрод, верил в это достаточно, чтобы умереть за эту веру, даже зная, что ему не дано освободиться самому, — серьезно говорит Лутиэн, и ее глаза вспыхивают на мгновение тем самым светом, которому не должно быть места в простом жилище людей. — И всё-таки это не должно случиться непременно теперь, — возражает он. «Ведь есть еще время, те самые годы — пускай на закате. Но закатный свет тепел и мягок, и никто в здравом рассудке не станет спешить от него в ночь». Но можно ли объяснить это эльфу, рожденному в свете звёзд — не в лучах рассвета?.. И он не добавляет ничего больше. — А отчего бы и не теперь? — Она поводит плечами; не понимает. — Наш сын уже взрослый по меркам смертных, ты сам говорил о том, не станет так сильно тосковать по нам, как было бы раньше. — Она наклоняет голову к плечу с тем же легким изяществом, что всегда. — Но я понимаю, что не след быть нетерпеливой, и готова помедлить, пока ты не скажешь — пора. Пока не наступит наше время подготовиться. Тебе лучше должно быть ведомо, что делать для этого. Каковы обычаи и слова. Ему мнится — когда наступит урочный час, она так же деловито допрядёт и снимет пряжу с веретена, обрезав нить с легким щелчком ножниц. — Быть может… быть может, какой-то знак подскажет нам час. Так… бывает в наших сказках. — Его голос звучит хрипло, но она словно не замечает того. — Знак. — Лутиэн чуть хмурит брови, задумавшись. — Я не слышала о таком, но откуда бы мне знать сказания смертных? Хорошо. Ее лицо разглаживается; она улыбается мужу утешительной, ласковой улыбкой — от которой отчего-то хочется вздрогнуть, будто бы он видит перед собой оскал бешеного волка. Впервые за много лет: не во сне, а наяву. — Мы подождем. Подождем вместе. Не тревожься больше, муж мой. Я ведь всегда говорила тебе: я выбрала удел смертных. И ни за что не откажусь уже от него — как и от тебя.