Под пеплом и инеем

На улице лил холодный октябрьский дождь, когда Бакуго Кацуки один за другим наносил оглушающие удары по несчастной боксёрской груше, вот уже четвёртый час мотавшейся из стороны в сторону под непрерывными очередями. Хорошо известный сопляку Деку хук с правой, и Кацуки едва сдерживается, чтобы не спалить тут всё к чёртовой матери. Как-то он предупредил зеленоволосого, что близок к тому, чтобы сжечь до тла тренировочное здание, не взирая на возможное отчисление. Шото думает, будто блондин сделает с ним то же? Он бы посмеялся, если б не вспоминал сейчас заносчивую морду этого огрызка Тодороки. Ледяной парень. Да что этот ублюдок о себе возомнил?! Кацуки лишь поморщился, когда острые костяшки бледных пальцев окрасились чем-то красным, а боль из кисти отдалась во всём теле, заставив того вскрикнуть. Блондин упал на колени, по-прежнему с силой сжимая правую, пульсирующая боль в которой становилась, кажется, только ярче. Впервые за долгое время изнурительных тренировок в Академии он упал на колени не от усталости. Мысли текли медленно и вяло, переплетаясь одна с другой. Эмоциональное потрясение. То же самое говорила Исцеляющая девочка, когда Шото в рекордные сроки справился с заданием. Тщеславный мудак. — Всё в порядке? Голос, словно ореол вокруг его обладателя, был обжигающе-холодным и успокаивающе-горячим одновременно с переменным успехом. Бакуго жестоко усмехнулся, поднимаясь с ринга. Радужка, ровно как и всегда, когда мальчик-огонь неконтролирумо зол, алой змеёй обвилась вокруг обсидианового зрачка. Вокруг до потери сознания сжатых кулаков угрожающе затанцевали ленты яркого пламени — знак его, Бакуго, первенства. Он, не чёртов Шото, он всегда будет первым! Тодороки останется только отстало плестись позади, гадая, где ледяной парень приложил недостаточно усилий. Да этот козёл ноги будет ему целовать, умоляя об одном лишь автографе на память. И великодушный Кацуки распишется на любезно подставленной скуле (той, что всегда холоднее правой), оставив единственную радость в никчёмной жизни Бедняжки-Шото, когда-то зарекомендованного Геройской Академии, как один из лучших. Когда-то. Сейчас же Шото Тодороки, ледяной парень, стоял здесь, напротив ринга, облокачиваясь идеально ровной спиной о дверной косяк и насмешливо поглядывая на Бакуго. - Что ты сейчас спросил? Бакуго в одно движение преодолел натянутое ограждение, разделявшее их с Шото. Ледяного парня это, похоже, ничуть не напрягло. Напротив. Он выпрямился, подавшись корпусом навстречу блондину. Кацуки моргнул, переваривая то, что сейчас сделал Тодороки. Лучшая защита - это нападение, значит? Ладони начало невыносимо жечь, и боксёрские перчатки с тихим шипением обуглились, осыпавшись мягким пеплом. Всё с тем же противным до глубины души Бакуго спокойствием Шото иронично поднял бровь, скрестив руки на груди. В отличие от блондина, зарекомендованный держал маску спокойствия. - Неужели один из лучших боевых героев не в состоянии контролировать свою способность? Очень жаль... - Шото отвернулся, устремив скучающий взгляд на мерцавшую люминисцентную лампу. Лицо его не выражало ровным счётом ничего. Воздух вокруг Бакуго заискрился от напряжения. Этот заносчивый сучёнок считает себя лучшим?! Что-то Кацуки не припоминал за ним способности к бессмертию. Если раньше он ошибочно полагал, что зол, теперь можно забить на это. Вот ТЕПЕРЬ Бакуго Кацуки ДЕЙСТВИТЕЛЬНО зол. Шото едва хватило времени уклониться от прямого удара аккумулированного нитроглицерина. Если бы не ежедневные тренировки, сейчас там, где он был с секунду назад, чернел бы лишь пепельный ореол, когда-то звавшийся Шото Тодороки. Ледяной щит, выставленный за мгновение до столкновения с очередной брошенной Бароном бомбой, спас гетерохромного от неминуемой гибели. Тодороки откатился в сторону, задев какую-то хрень из вещей Айзавы. Твою мать! Остатки Ленты Шота, почувствовав тепло тела Тодороки, незамедлительно обвились вокруг твёрдого торса. У мальчика перехватило дыхание, и он дёрнулся в сторону, пытаясь освободиться. Белая змея лишь плотнее сжалась, ещё сильнее придавив того к полу. Острый кадык дёрнулся, выпуская сдавленный хрип. В ожидании Шото уставился на возвышавшегося над ним Кацуки. - Что, не такой крутой без СВОИХ способностей? - Бакуго пнул повернувшийся под ногу ящик с какой-то очередной геройской атрибутикой. - Давай, Шото, встань и покажи мне, как сражаются "настоящие мужики". - Блондин усмехнулся, подцепил пальцем шлевку чёрных брюк. Ему явно нравилась эта игра, в которой он одерживал верх. Снова и снова. - То-до-ро-ки... Ты же зарекомендован одним из лучших. Так оправдай возложенные на тебя надежды! - Бакуго присел рядом с Тодороки и провёл пальцем по белой ткани. Поддел Ленту и легко отпустил, на что та ударила по обнажённой коже бледного живота под задранной футболкой. Шото же, словно назло Королю взрывов, не издал ни звука, продолжив смотреть на всё больше распалявшегося блондина. - Сукин сын. Кацуки зарычал, и языки пламени вспыхивали то тут, то там рядом с ладонью, облизывая пальцы левой руки. Он поднёс её к бесстрастному лицу Шото. Парень скривился от жара, исходившего от бледной кожи, он шумно сглотнул, но так и остался молчать. - Как же ты меня бесишь! - Между непрерывным рычанием едва угадывался низкий голос с острой хрипотцой. Бакуго моргнул, а когда открыл глаза, в алом зеркале чужих зрачков Шото увидел себя - связанного, с взъерошенными волосами разного цвета, пылавшей щекой, той, что всегда холоднее, и с нелепым ожиданием во взгляде. - Возьми меня. - Герой сам не узнал собственного голоса - колючий и ласкающий одновременно, словно пытался обратить гнев сидевшего напротив Бакуго на милость, таковым он удивлял своего обладателя. - Чего?! - Бакуго же, напротив, выгнул светлые брови, приоткрыв рот в удивлении. Охренеть. Шото Тодороки просит взять его прямо тут, связанного под ним. Он спит? - Я хочу тебя. Несмотря на шок Кацуки лишний раз повторять не надо было. Он погасил пламя, и темнота вновь опустилась на кафель зала. Где-то трещала люминисцентная лампа. Блондин, невесомо касаясь стройного тела, провёл кончиками пальцев по обнажённому торсу. Поднялся выше. Ключицы. Кадык. Скула. Мягкие волосы. Красный и белый. Лицо Тодороки расслаблено и выражает благоговейное наслаждение. Бакуго одним движением задирает голову героя, заставляя того посмотреть на Барона. - Знаешь, я тут подумал... Хочу тебя. Всего. Сейчас ты - весь мой. Расслабься. - Блондин ослабил хватку и голова Тодороки безвольно опустилась на холод кафеля. Он сдавлено замычал, зажмурив глаза. Руки уже сводило, запястья натёрло Лентой, а в голове, словно в помещении, стерильная чистота. Касания Кацуки для него, словно разряды электричества. Ещё чуть-чуть и произойдёт короткое замыкание, виной которому будет один из лучших боевых героев. Шото больше не выдерживает. Ему невыносимо жарко. Или холодно? Он не знает. Всё, чего он хочет, это: - Кацуки... - сидит сейчас прямо перед ним. Тодороки показывает запястья, желая прикоснуться к бесконечно далёкому атласу бледной кожи. И Бакуго понимает намёк, склоняясь над дрожащими руками и расвязывая один узел за другим, откидывая Ленту, но не снимая её - ему не очень-то хочется застыть в ледяной глыбе вот так, возбуждённым вне всяких приличий. Ладони Тодороки ложатся ему на плечи, мягко скользят по теперь обнажённой коже, и Кацуки вздрагивает всякий раз, когда ледяные пальцы задевают лопатку. Позвоночник. Шею. Сонную артерию. Зарываются в блондинистые волосы, оттягивая пряди в беспорядочном желании. Таком неправильном, но непомерно уместном. Шото опрокидывает Бакуго на себя, не переставая целовать. Про себя блондин отмечает, что проворный язык - ещё одно оружие гетерохромного, которым он не преминул воспользоваться. Влево, захватывая его, безвольный, в плен, чтобы затем оставить и провести по ребристому нёбу, обжечься о зубную дугу и вернуться остудить рану. Снова. Вправо. В обратном порядке. Бакуго стонет в поцелуй. Шото ловит и пьёт. Блондин трётся эригированным членом о шов на брюках Тодороки, пытаясь хоть немного снять напряжение. Парень понимает намёк и примеряет роль доминанта на себя, сразу же вживаясь. Переворачивается, как полчаса назад, спасая собственную шкуру, чтобы теперь расстегнуть пуговицу на джинсах парня и ослабить натянутую ткань. Шото заводит рельефные руки за спину, взглядом приказывая Бакуго не шевелиться. Почти ложится на него, обжигая учащённым дыханием ключицы. Грудь. Торс. Снова поднимается. Остатки Ленты уже спали с него, и он не ограничен в движениях. Чего нельзя сказать о Бароне. Мышцы всего тела напряжены до предела, в мыслях только мечты о скорой разрядке, а этот полудурок Тодороки тормозит, как школьник-девственник! - Дав...ай! - Бакуго срывается, когда что-то ледяное касается распалённой кожи. Мальчик-огонь выдыхает и распахивает глаза. Шото сидит, опустив взгляд и закусывая губу. Отчаявшись кончить сегодня, Бакуго в который раз за вечер рычит, снова от гнева, а рука тянется к члену. - Что за? Чёртов ублюдок! Тодороки сидел на затёкших ногах, высокомерно ухмыляясь. Пока он медленно вставал, позволяя Кацуки переварить своё превосходство, тот пытался избавиться от Ленты, стараниями Шото сейчас обхватившей его руки и погано скрипящей под усердными попытками освободиться. - Кто кого ещё трахнул. - Ледяной парень стоял в проёме двери, и лицо его не выражало ничего. - Встретимся на занятиях, Кацуки. Он вышел, и ручка двери покрылась коркой инея. Автограф на память.