Убийца

А в Бога ты веришь? Напиши на пуле ответ …и выстрели.  * В четверг, когда в груди уже не будет ныть, не колоть тревожно, она увидит, как в зеркале умирает маленькая девочка, маленькая дурочка со слепым сердцем и погасшим внутри солнцем. Зеленое платье уже не скроет щуплых сдвинутых коленей, а сжатые пальцы будут не белые, не чистые, не созидающие. В четверг она вспомнит, что когда-то давно, когда она была еще меньше, чем сейчас, кто-то разливал по чашкам чай и приговаривал, что Бог есть, а переданные человеческим детям первыми матерью и отцом истины непреложны, неприкосновенны. А одна из десяти заповедей гласит: «Не убий». И по бледному лицу не будет прочтена ни одна тайна, ни одно обещание, ни вера в Бога. И никто не узнает.   * В среду, медленной кошкой ступая по тротуару в сторону своего нового мира, она иногда возвращается к старому, что за ее спиной и на лице мужчины позади идущего, с поставленными крестами на своем прошлом и будущем. У него морщина между бровей и седина в волосах, не первая и не от старости. И она не готова звать его дядей – дядя Костя! - или по имени – Константин Дмитриевич. Не научилась еще. И вряд ли научится.  После она отчужденно глядит на кожаные свои сапоги, отвратительно скрипучие, со сбитыми каблуками и стертой кожей у носков, но любимые, и из которых давно пора бы вырасти, а вырастать не хочется. И не только из сапогов. Когда ей семнадцать, она о таких вещах не думает. Думает, успеет, думает, дорастет. Когда ей семнадцать, она не думает ни о смерти, ни о жизни, не думает, что обстоятельства бывают разные, не думает, почему в семнадцать благословленные первым земным грешником и сотворенной из его ребра женщины пальцы уже не белые, почему они не способны к созиданию, почему не готовы к убийству. Ей ведь семнадцать, и она не научилась еще.  Почувствовав на своем плече внезапную тяжесть, она останавливается и оборачивается, в немом вопросе опускает на бок голову.  - Постоим, Анечка, - просит он, глядя на нее выжидающе. – Когда свидимся еще, кто знает?  Аня кивает, оборачивая взгляд к новому миру, перед ней замершему. Против солнца замечает идущие фигуры отца, матери и дядиной жены. Она кутается в свою легкую весеннюю куртку, явно не сезонную, не останавливается, не сбавляет шаг.  - Хорошо, постоим, - соглашается Аня, не глядя ему в лицо. Мать с отцом медленно удаляются, оживленно разговаривая.  - Знаешь, тебе семнадцать сейчас, а через месяц – восемнадцать, взрослая жизнь и первые шаги, а через месяц и год тебе уже девятнадцать будет – умная девочка, гордость матери и отца. Жизнь тебя принимает, говорит: «Живи и радуйся». А ты не живешь и не радуешься, будто бы маленькая и не смышленая, будто бы только учишься. И, знаешь, Анечка, в твоей голове мысли нехорошие, неживые. Душат они тебя. Ты бы отпустила их, девочка. Счастливее стала бы, радоваться научилась бы - жить. Он улыбается по-доброму. А на ее шее будто бы петля, бечевка или его жилистые пальцы – и затягивает, затягивает…  - Вы меня знаете? Вы ничего не знаете. Не читайте меня, не думаю, что увиденное вам понравится…  - И сейчас не нравится, - жестко говорит он. – У тебя глаза несчастливого человека. У меня пять лет назад такие же были – сожалеющие.  - Это совершенно разные вещи… - сбивчиво бросает девочка, отступая назад.   - Отнюдь, - он качает головой. – Чем убийство отличается от убийства? Техникой исполнения ли? Мотивом ли? Убийство – это убийство. Не ищи чего-то среднего – его нет. - Вы не имеете права сравнивать меня с вами! – гневно выпаливает она. – Вы человека…   - А ты?.. Ты, скажешь, нет? Да, я убил человека. И я не скрываю этого. Но ты ведь тоже убила. Пусть того, кто никогда и не существовал, но человек, который был создан только буквами на бумаге, - человек тоже. И ты убила его. И сожалеешь об этом. Твои глаза говорят об этом.  Анечка молчит, слушает. - Ты любила когда-нибудь по-настоящему? – спрашивает мужчина. - Я люблю маму, - уверенно отвечает Аня. Мужчина хрипло смеется. - Я тоже люблю свою маму, - соглашается он. – Но я не о такой любви говорю, Анечка, о другой. Ты когда-нибудь говорила человеку «Я тебя люблю»? Человеку, который сначала чужой совершенно, а потом очень близкий?  - Не говорила, - она качает головой. - Потому что не любила. А если любила бы, никогда бы не написала о том, что убила.  - Почему вы уверены, что не написала бы? Вы же меня не знаете.  - Когда человек любит, он счастлив. Когда человек счастлив, он никогда не думает ни о жизни, ни о смерти, никогда не думает об убийстве. А к убийству не приходят просто так. К убийству подводят обстоятельства. - Обстоятельства? – удивляется Аня.  - Обстоятельства, - соглашаясь, кивает мужчина. – Знаешь, я ведь убил человека не потому что я захотел. Просто так получилось. И я – убийца не по своей воле. Ведь… - он замолкает, что-то вспоминая, анализируя. - Дорога домой зависит от обстоятельств – это правило. Возможно, не первое. Возможно, не главное. Возможно, не то, о котором ты бы узнала от родителей. Но это все-таки правило. Когда я его понял, человек, преступивший слово Бога, был уже мертв. И я ничего не мог с этим поделать. Впрочем, о содеянном я не жалел и не жалею. Я убил, защищая себя. Я убил – совершил грех. Я не оправдывался – полностью признал свою вину. Я ведь тоже преступил слово Божье. А грех – это грех, и не стоит искать чего-то среднего. Среднего нет. Запомни это. Это тоже правило.  - Я всегда думал, - продолжает он. – Что все могло случиться иначе – обстоятельства меня подвели. Я думал… а что если бы я выбрал другую дорогу – соседнюю улицу? Вернулся бы домой с работы, а там – теплые комнаты и горячие ладошки дочери и сына? На столе ужин стоит, жена, улыбаясь, воркует на кухне. Все ведь могло быть именно так, не находишь? Впрочем, что говорить, думать, сожалеть, искать виноватых. Этого ведь не было. И не будет больше. Просто… - …так сложились обстоятельства, - заканчивает вместо него девочка, отрешенно глядя на его седые волосы, на морщинку между бровей.  - Почему ты убила этого человека? Разве он плохой был? - Нет, - Аня качает головой, опуская взгляд и рассматривая сбитые носки своих сапог. – Очевидно, обстоятельства так сложились.  Губы мужчины сжимаются и белеют. - Обстоятельства? - Да. Просто я сожалела о содеянном еще задолго до того, как совершила это. Задолго до того. И, полагаю, я решила, что сожалеть лучше, когда ты что-то совершил, разве нет? Я убила, чтобы точно знать, что у меня есть все причины на сожаление.  Она поднимает на него глаза, оборачиваясь, смотрит на улицу за спиной. - И нам лучше идти, мы очень отстали, - произносит она, делая неуверенные шаги в сторону. - И ты все еще сожалеешь, да?  - Сожалею.  - А, может, тебе меня убить? – голос ровный, спокойный, уверенный. Таким голосом не шутят. Таким – говорят только правду.  И слова, стянувшие ее горло, ощутимо тяжелеют.  Аня оборачивается, глядя на него непонимающими глазами.  - Вы что такое говорите?.. – ее голос сбивается.  - Ты все слышала, я знаю, - в сказанном он явно уверенный, будто бы не теорему доказывает, а подтверждает общепризнанное – аксиому. – Убьешь меня. Может быть, сожалеть перестанешь. Может, начнешь жить и радоваться жизни. Было бы неплохо, да? Без сожалений.    - Я поняла, - ее голос все еще дрожит от напряжения. – И без подробностей можно.  - И что ты скажешь? – недобрый огонь в его глазах меркнет.  - Убийство – это убийство, - вспоминая сказанное им ранее, повторяет точно мантру. – И я не думаю, что оно поможет мне. Чувство сожаления никуда не денется. Оно есть и будет. И в этом нет ничего среднего – только крайность, в которую я падаю, при переходе из вчера в сегодня.  - Хороший ответ, - одобрительно замечает он.  Аня понимает, что не испытывает ни к себе, ни к нему ничего, кроме жалости и отвращения. И пусть человек, который якобы почившее обстоятельство и уже вскормивший земных падальщиков, радуется – Бог наказал человека его убившего и одну жестокую девочку со слепым сердцем.  И он уходит вперед, оставляя ее одну.  Глядя на его удаляющуюся спину, она думает, что вот он человек, который был бы вправе разливать по чашкам чай, приговаривая о заповедях Бога. Не убий, говорит и его лицо, и небелые пальцы на грубых руках. Анечка думает, что сегодня, в среду, он порядочный супруг, а завтра, когда она и не вспомнит о нем больше, будет неплохим отцом для своих сына и дочери. В пятницу, вспоминая о том, что Бог наказал его, бессердечного, он вновь извинится перед женой и детьми. А вечером в последний и первый раз пожалеет о сделанном и несделанном. После, возможно, не через месяц, возможно, не через месяц и год, в поседевшей не от старости голове вновь выродится убийца, которого пять лет назад создали обстоятельства и не только они. Но бледное лицо не откроет ни тайны, не откроет ничего. И никто не узнает.  * В четверг, когда в груди уже не ноет, не колет тревожно, она видит, как в зеркале умирает маленькая девочка. И спрашивает себя, спрашивает: А в Бога ты веришь? Напиши на пуле ответ …и выстрели.  А не убить сможешь?  нет?  …ну и дура! дура! дура! Самая настоящая дура, в зеленом платье, что так некстати не скрывает щуплых сдвинутых коленей, а сжатые пальцы, которые когда-то благословили отец отца ее отца и мать матери ее матери, - уже не белые, не чистые, не созидающие. И никогда ими не будут.  * «Не убий», гласит заповедь, которую она нарушила и нарушит не раз еще, потому что не остановилась тогда и не остановится. Не научилась она. И вряд ли научится.