Гребанные цветы

Это было ужасное чувство. Чувство, будто все органы скручиваются в неприятный узел, заставляя задыхаться в новом приступе кашля. Так глупо, и в то же время иронично. Помню, как еще несколько месяцев назад я не мог серьезно смотреть на проблему эпидемии, что так внезапно накрыла мой родной город. Помню, как на уроках философии посмеивался над призрачным понятием такого чувства, как любовь. Не могу поверить, что тот странный цветок, лежащий на земле, недалеко от моего дома, может привести к таким неприятным последствиям. Одинокая ромашка с бурым стеблем, ничего примечательного. На ней даже не было следов крови, хотя, как я теперь понял, цветы выкашливаются именно с ней. Сейчас я, пожалуй, не сказал бы, что всё это беспокойство вокруг эпидемии было беспочвенно. Сейчас на улицах города везде небольшие пятна крови, и остатки цветов, количество которых поражает, несмотря на старания дворников их убрать и окончание эпидемии. На асфальте, и на дороге, без проблем можно найти любой цветок, который только взбредет на ум. Розы, тюльпаны, ромашки, нарциссы, лилии и многие-многие другие. Это, наверное, больно — на последних стадиях болезни носить у себя на теле целый разношерстный цветник. Насколько жестоко эта болезнь убивает, я понял не так давно. Мою одноклассницу похоронили в закрытом гробу спустя половину года после заражения. Это было ужасное зрелище — у неё остановилось сердце прямо во время урока Литературы, а лицо было измазано в крови, от очередного приступа кашля. Какого же было моё отчаяние, когда я впервые начал заливаться кашлем с кровью. Это страшно — осознавать, что тебе осталось жить год, а то и меньше. О моей болезни не знал никто, кроме меня самого. Я в течении трех дней прошерстил все сайты хоть с малейшим упоминанием про Ханахаки, но не нашел ничего утешающего — лишь сухие факты, от которых начинали трястись руки. Мое положение было полностью безвыходным и был лишь один вариант остаться вживых — удалить всё с помощью хирургического вмешательства. Но это было бы хуже смерти: жить без эмоций, словно какой-то робот. Я видел, как живут такие люди. Это хуже ада, и для самого больного, и для тех, кто им дорожит. Я, наверное, выгляжу сейчас последним трусом, пока пишу это в дневник. Об этом никто не должен узнать, иначе меня насильно сделают бесчувственной куклой. Я люблю свою мать, но иногда она ведет себя слишком глупо и нерассудительно. Впрочем, в этом плане я пошёл в неё, не в состоянии всегда продумывать свои действия и предугадывать последствия. А ведь стоило быть капельку доверчивее, и я мог бы избежать этой грёбанной безвыходной ситуации. Гребанный упрямец. Ладно еще, что я сам себя обрек на смерть, так я еще и влюбился. «Какая трагедия…» — подумаете вы с сарказмом, закатывая глаза. А ведь это и вправду хуже, чем ханахаки. Я всегда презирал все высказывания, которые хоть косвенно касались «великой всемогущей любви». Я, выращенный среди множества лицемерного мусора, не мог поверить, что в моем поколении (да и в мире вообще) есть что-то, что заставит людей забыть о себе и подумать о ком-то другом, заставит перестать подставлять и предавать других, заставит стать менее гнилыми. В что-то из вышеперечисленного я теперь верю, но вот насчет того, что любовь помогает стать не таким гнилым… Это ложь. Я ни капли не изменился и лишь гнию дальше, только уже в буквальном смысле. Пусть это жестоко и противно звучит, но это правда. Цветы гниют внутри меня, а на смену им приходят новые, более крепкие и на порядок больше в размерах. Ладно, мне надо идти, пока меня не застали за этими записями, иначе будет только хуже. Но… мне стало легче, несмотря на то, что я перед смертью сожгу этот блокнот к чертям.

***

Положив записную книгу в ящик тумбочки, Том слегка усмехнулся. С грустью, даже с отчетливым отчаянием. Он знал, что заслуживает эти мучения. Он верил в это, раз за разом пытаясь доказать себе, что нет шанса на спасение. Иначе бы он медленно сходил с ума, осознавая всю несправедливость ситуации. И, Ваилд был полностью уверен, что в таком случае он бы давно сорвался и спалился. Он бы сделал все, чтобы выздороветь, даже бы, черт возьми, признался в своих жестоких и обреченных на то, чтобы быть отвергнутыми, чувствах. Сейчас же было в разы легче осознавать то, что через пару месяцев он умрет в агонии от впившихся в сердце стеблей. Он был уверен, что это будут стебли розы, ведь та, из-за кого, по сути, ханахаки начал распространятся по его организму, больше всего любила именно розы. И именно они жалились больнее всего. Какая ирония.  — Томми, иди ужинать — с кухни слышится приглушенный несколькими дверьми голос его матери. Она даже и не подозревает, какие мучения переживает ее сын последние четыре месяца. Это лучше, чем заставить ее волноваться весь долгий срок его болезни, или даже всю ее жизнь, в случае проведения операции. Было бы вообще идеально, если бы нашелся способ умереть так, что бы это можно было принять за убийство или несчастный случай. Как жаль, что цветы не скроешь — они еще долгое время прорастают в трупе, разоблачая причину кончины. — Иду, мам. — в ответ крикнул парень и тут же зажал рот рукой, закашлявшись. Кожи коснулся аккуратный белый цветок розы. Гладкие лепестки были измазаны в его крови, которая капнула с ладони. Том быстро выкинул розу в камин, даже не посмотрев, как та загорелась. Следом парень взял уже давно лежащие на столе салфетки и вытер руки, после чего тонкая бумага полетела следом за цветком. На полу, недалеко он кровати, уже стояло ведро с тряпкой. Уже умелыми движениями подросток вытер пятно крови с паркета и кинул кусок старой ткани назад в мутную красноватую воду. В случае чего он сможет оправдаться, что опрокинул на пол красную и коричневую краску. Мама ему поверит, он уверен. Выйдя из своей комнаты, Том быстро сбежал по лестнице на первый этаж и зашел на кухню. Подойдя к баллону с родниковой водой, Ваилд набрал стакан прозрачной прохладной жидкости и растворил в ней лекарство, позволяющее некоторое время не кашлять кровью. Это было очень кстати в школе и дома, когда было слишком много знакомых людей, которые могли рассказать всё его родителям. Было бы очень не хорошо, если о его болезни узнают на таком большом строке. Это будет, несомненно, больно для его близких. Нет, Том не был идеальным сыном или, тем более, человеком, но он точно старался быть в своей семье не таким чёрствым и эгоистичным, какой он есть, на самом деле. Несмотря на всё свое лицемерие и скверный характер, Ваилд любил своих родителей и ни в коем случае не хотел, чтобы они из-за него страдали. Это было бы, как минимум, низко, по мнению самого Тома и, как максимум, позорно и глупо. Выпив содержимое стакана, Том улыбнулся матери уголками губ и сел за стол, тут же принявшись за трапезу. Элеонора Ваилд, как всегда, безумно вкусно готовила. Сам Том не раз признавал, что даже дорогие рестораны не сравнятся с ее изысканными домашними блюдами. И нет, речь идет вовсе не о каком-то будничном ужине, вроде пюре и жареного мяса, а о самых разнообразных вкусностях, которые только можно придумать в условиях кухни. Да и в любых условиях, если хорошо постараться. — Ты какой-то бледный… Все хорошо? — обеспокоенно поинтересовалась женщина, смотря на сына. Тот и правда был бледным, словно страницы старой книги. Цветы брали свое, высасывая из парня все жизненные силы и окутывая его руки стеблями, под свитером. Как же парень рад, что болезнь застала его в начале осени и одежда с длинным рукавом не казалась странной на его теле. Всё же стебли и цветы, растущие из кожи выглядели бы как минимум странно, а, учитывая популярность этой болезни тогда и сейчас, можно было бы легко понять, что с ним происходит. Том хоть и умный мальчик, придумать способ скрывать цветник на теле без закрытой одежды он не смог. — Да, мам, не беспокойся. Просто ужастиков насмотрелся ночью. — слегка шутливо ответил подросток, не боясь огрести от мамы, за ночной недосып. Она, хоть и волновалась за его здоровье, но относилась к его времяпровеждению так: «Твое дело. Главное — не перебарщивай». Да и Том не мог похвастаться, что большую часть ночного времени бодрствует по своей воле. В последнее время он просто не может заснуть из-за удушающего кашля и боли во всём теле. Нет, он, конечно, старался высыпаться и казаться здоровым, но это выходило не особо хорошо и в итоге Ваилд был вынужден пользоваться тональным кремом для скрытия бледности и кругов под глазами, словно девчонка с комплексами. — Уверен? Если что, можешь сегодня остаться дома и отлежаться. Думаю, классная руководительница не будет против, раз ты заболел. — не слишком настойчиво продолжила Элеонора. Она доверяла Тому, но все же волновалась. Несмотря на то, что парень утверждал, что он полностью здоров и все впорядке, с каждой неделей в душе возрастала непонятная, беспочвенная тревога и женщина ничего не могла с ней поделать, словно что-то невидимое пыталось предупредить ее о чем-то неизбежном. — Нет, не стоит. Все правда в порядке. Да и, тем более, сегодня контрольная по Литературе. Будет не очень хорошо, если я пропущу ее. Сейчас ведь как раз тема «Шерлок Холмс», которого написал Доиль. Помнишь, как я ждал этой темы? — подросток мило улыбнулся и доел остатки своего завтрака в виде яичницы с беконом. Встав, Том подошел к раковине и включил воду. Он всегда мыл за собой посуду и убирал. Это было чем-то, сродни перфекционизму, который не нарушался, не смотря даже на болезнь. Простыни всегда были чистые, на полу никогда не было крови, а мусор всегда был выброшен и не скапливался у парня в комнате. Его мать лишь улыбалась на это, не подозревая ни о какой болезни. — Как скажешь — обеспокоенно смотря на сына, женщина в сотый раз удивилась тому, что Том всегда так аккуратен. Хоть он и был ее сыном, все же многие привычки взял не пойми откуда и упрямо соблюдал их, не смотря ни на что. Ни на насмешки сверстников, ни на недовольство учителей, ни на удивление родителей. Знала бы она, как ее сына, в сложившейся ситуации, спасали некоторые привычки, которые убирали после себя любые приступы кашля.

***

— Привет, Том. — к парню, прямо в холле школы, подошел его лучший друг, Гуфи. Гуфи был, как всегда, улыбчив и немного неряшлив. Пачка сигарет, выглядывающая из кармана толстовки, была тому доказательством. Фиолетовые, с желтой прядкой, крашеные волосы, как всегда, были растрепаны, а немного хитрая усмешка была прервана уставшим зевком. Конечно, небось ее обладатель до самого утра пытался создать биты для своей песни и ничерта не выспался. Снова, как и всегда. Впрочем, в этом не было ровно ничего удивительного, но Том лишь закатывал на это глаза, когда один только взгляд его друга говорил что-то, вроде «Да брось, я почти закончил свой первый пробный альбом. Он обещает быть просто пушкой! ~». Да и, что греха таить — Ваилд сам участвовал в паре треков из этого альбома и он, несомненно, очень хотел посмотреть на результат своей работы до того, как болезнь уничтожит его навсегда, сотрет с лица этой огромной планеты. И, стыдно было признавать, но парень хотел оставить после себя хоть что-нибудь, хоть капельку значимое. А Том, на самом деле, верил, что Гуфи рано или поздно выстрелит со своими треками действительно крутой пушкой. Его друг был очень талантливым и одни только биты чего стоили — подросток искренне восхищался этому таланту, хоть и сам умел писать не слишком плохие, но и ни капли не особенные мелодии на своем родном ноутбуке. — Здравствуй. — Не поднимая на того взгляд, тихо сказал блондин, в свою очередь. Он смотрел в тусклый дисплей телефона, читая какую-то статью. Гуфи точнее не разглядел, да и не особо хотел. Он, как и другие, доверял Тому и до последнего не замечал его болезни. Да, парень несомненно был отличным другом, но его рассеянность давала о себе знать. А может, Тому просто это казалось. Но, во всяком случае, фиолетововолосый ничего не говорил насчет этого. — Спрячь сигареты, они слишком видны из твоего кармана. — добавил он, все же пряча телефон и поднимая свой взгляд голубых глаз на друга. Тот быстро спрятал пачку в портфель и неловко почесал затылок. Не смотря на то, что он знал, что Том нейтрально относится к курению, ему было немного стыдно за то, что из-за его дыма от Тома несло табаком и все думали, что курит именно он. Тот же неспешно выключил экран телефона нажатием на кнопку питания и спрятал его в карман свободных плотных джинс. В эти выходные на его голенях начали расти маленькие стебельки каких-то других, маленьких и аккуратных цветков, и, хоть Ваилд срезал их на корню, на коже остались небольшие прорези от стеблей. Тому даже заглядывать в всеми любимый гугл не нужно было — он буквально на прошлой неделе слушал, как объект его мучений воздыхания восхищалась какими-то необычными маленькими цветами, которые видела лишь на картинках, сидя в метре от парня и уставившись в его глаза, когда они в очередной раз сидели дома у Гуфи, устроившего небольшую вечеринку с участниками их немногочисленной компании, в лице довольно большой (ну, относительно, всего лишь пять братьев Гуфи и одна его сестра) семьи Топоров, самого Тома, их друга и (это, может, только додумка Тома, который, впрочем, слишком хорошо знает своего лучшего друга, что бы сомневаться) по совместительству потенциального… кхм… любовника Гуфи, Анубиса Альдершафа, брата… его любимой. Том даже на какое-то время запомнил то вычурное название, что носили эти маленькие черно-белые цветы, но сейчас в памяти остался лишь обрывок, «Серебрянное кружево». Серебрянное кружево, так редко мелькающее в чересчур мужественном гардеробе Алекс, когда она изредко, по подстрекательству ребят и Нагисы, одевала платье, насильно купленное в магазине перед выпускным из девятого класса, но не подошедшее тогда по размеру. Том просто рта закрыть и глаз отвести не мог, когда эта вечно, казалось, закрытая в себе девушка, немного раскрывалась и пару дней ходила в платье, до первого косого и осуждающего взгляда какого-нибудь прохожего, так и выражающего мысли, вроде «Ты серьезно думаешь, что ты настолько стройная, чтобы позволить себе носить платья?». Да, Ваилд не отрицал того, что у Алекс были небольшие щечки и немного круглое лицо, но… Он искренне считал, что эти щечки добавляют девушке лишь большую милоту, лишь большую уютность и доброту. Том не любил худых, будто сошедших с модного журнала, девушек. Зачастую они были лишь обложкой, под которой не было ничего, кроме желания понравиться всем и преувеличенного ЧСВ, вытекшего из мужского внимания к телесным формам в области задницы и груди. — Хаха, слушай, Том. Представь, что сегодня произойдёт что-то, чего ты давно желал. Как ты отреагируешь? — лишь на секунду остановился Топор, повинуясь какому-то неведомому Тому порыву и цепляясь взглядом за пробегающих младшеклассников, которые отбирали друг у друга игрушки. Кажется, его вечная усмешка даже потеряла свою привычную ширину чеширских размахов, и лицо приобрело даже оттенок серьёзности, когда глаза с необычными зрачками-полущёлочками перевели на него, Ваилда, свой непривычно тяжёлый взор. К горлу подступил комок тошноты от этой атмосферы, но Том лишь непонимающе вздёрнул бровь. — Ну, если я этого долго хотел, наверное, я буду рад? Как я могу ответить, если не знаю, что ты имеешь ввиду? — абсолютно непонимающе, даже растерянно, в какой-то мере, ответил тот, но, увидев сменившийся, на всё такой же ехидный, взгляд светлых глаз, он выдохнул и похлопал того по плечу, недовольно мысленно оценивая, насколько всё плохо. — Ради бога… Нет. Ради меня, пожалуйста, поспи сегодня ночью. Ведёшь себя так, будто куришь не только табачные сигареты, но и самокрутки из травки, которую барыжит Вова, из параллели, для богатой мелочи. — скептически поднятая бровь, и в контраст с ней, растянутые в полуулыбке губы. Ну как можно беситься на это фиолетовое чудо, похожее на милого хитрого котёнка. Том не знал, как он вообще ЭТО невыносимое существо может ассоциировать с милым котиком, но избавиться от этой картинки перед глазами он не мог, да и не сильно пытался. Ну, а зачем? Стоит представить животное на месте Гуфи, и злость исчезает. И нервные клетки целые, и тяжёлый грузный учебник по истории не отбивает чечётку на голове Гуфи за очередную глупую провинность. — Ясненько. Другого ответа я и не ожидал от тебя, Томми. Тогда просто подожди, максимум, пару уроков, ладно? Ты будешь очень рад. — оскалился Топор, выставляя напоказ, на удивление, чистые, белые зубки, и язык, выглядывающий между них, и проходящий по кончику клыка. — Ну, а теперь давай всё же отправимся в сторону нашего кабинета, пока химик нам головы за опоздание не открутил. Он любит это дело. Стрёмный мужик. Скажи, а?! — воодушевлённо начал Гуфи, но, увидев Тома, одним пальцем показывающего ему за спину с напряженным выражением лица, поубавил свой пыл и медленно-медленно повернул голову, тут же получив ощутимую оплеуху, данную ему крепкой учительской ладонью. — Ай-яй-яй, больно! Я же пошутил! Я не имел ввиду ничего такого, вы всё неправильно поняли! — замахал руками парень, обливаясь ручьями холодного пота, смотря в чёрные-чёрные, будто грозовые тучи, глаза учителя химии, поправляющего рубашку и недовольно хмыкающего. — Конечно, Топор, я хочу верить, что ты просто ради шутки назвал меня «Страшным мужиком», но верится с трудом. А поэтому… — хмыкнув ещё раз, учитель Снэйк начал приближаться к Гуфи, закатывая рукава рубашки по локоть. Его зрачки горели адским пламенем всея преисподней, и даже Том немного отшатнулся, хотя и стоял немного в стороне, а не прямо под этим взглядом. — Я заставлю тебя переписать весь недельный конспект, который ты успешно проспал на прошлых уроках, и ты будешь писать его до самой темноты, пока школа не закроется. — со стороны Гуфи, отступающий от учителя, который по росту ниже его на полголовы, выглядел забавно, но Ваилд, почти физически ощущающий, как плавится невидимая сталь Топориного бесстрашия, присущего всей семье, одними губами прошептал «беги», и Гуфи кивнул, рванув с места, и расталкивая учеников, наполняющих коридоры, моля о помощи, унёсся прочь, в надежде убежать от, рванувшего за ним тенью, учителя. А Том спокойно пошёл в кабинет, думая о том, что же всё-таки имел ввиду Гуфи, задавая свой глупый вопрос. То, чего он давно хотел? Сбудется? Нет, ну это бред какой-то. Небось, снова бредит от количества влитого в себя кофеина и дешевого энергетика. Всё же Тому пора настойчиво отучивать Гуфи пить эту гадость, пока он… они оба живы, иначе он и проснуться без энергетического адреналинового толчка не сможет. Пусть хоть такую полезную мелочь от Ваилда получит, как привычка не гробить своё сердце и печень. Но всё же… Если его дорогой друг и вправду не бредит… Он знает что-то? Знает, что должно произойти что-то, и, скорее всего, что именно. И что же это такое, раз даже Гуфи посерьёзнел? Но… Будь то правда, или бред живого сонного трупа, с крашеными волосами, придётся подождать где-то два урока. По крайней мере, так Топор сказал. Но именно в этом он ошибся. Ждать не пришлось вообще. Неуверенными короткими шагами к Тому приближалась Алекс, покрытая румянцем, одетая в какой-то невероятно идущий ей сарафан с попугайчиками, злобно, косым взглядом, поглядывающая на угол, откуда братья Топоры, Гарри и Андрей, а так же Нагиса, аккуратно выглядывали, и подбадривающе показывали ей большие пальцы вверх. Её щеки были покрыты румянцем, но Том даже не обратил на неё внимания, смотря куда-то под ноги, думая о услышанных, от Гуфи, словах, и кусая губы, перебарывая жгучую боль в тех многочисленных рубцах и порезах, откуда, Том был уверен, уже к вечеру покажутся стебли очередных, любимых Алекс, и таких ненавистных Томом, цветков. Ноги, руки, торс, спина — всё до ужаса саднило, было неприятно даже двигаться, что уж говорить про ощущение трения одежды о воспалённую кожу, которая, кажется, с каждой минутой облезала под плотными джинсами и шла стёртыми красными пятнами. — Хей, Том, приветик. — сбоку к его походке пристроилась Алекс, смущенно улыбаясь, и ёжась, ловя на себе случайные взгляды людей, думая, что никогда больше не даст Нагисе залезать в её шкаф с одеждой, и одевать в школу. Особенно в сарафаны и платья. Её глаза непонятно, непривычно блестели, когда она поднимала взгляд на Ваилда, поправляя, обвитые, по привычке, вокруг шеи, наушники, а после и вовсе снимая их, пряча в сумку, висящую через плечо. Том же лишь вздрогнул, услышав её голос, и поднял голову, растерянно на неё смотря. Всё же, они мало общались именно наедине, девушка никогда сама к нему не подходила, предпочитая всё своё время проводить с братом, Даней, и Нагисой. Та лишь опустила взгляд, встретившись своими глазами с глазами Тома, в которых темноватым цветом искрилась голубая радужка. — Как там твой с Гуфи альбом? — спустя секундную паузу, и тихое удивлённое «Привет», начала Альдершаф, поправляя короткие розовые прядки, что бы те не лезли в глаза. — Он говорил, ты записал один или два сольника. И что там будет ваш фит. Я с нетерпением жду! — воодушевлённо продолжала она, вызывая у Тома улыбку. Девушка казалась ему такой милой, такой беззащитной, не смотря на всю напыщенную смелость и «мужественность» в поведении. Ему казалось забавно-умилительным то, как она смущалась от каждого комплимента, даже сказанного девушкой. Эти уютные, почти семейные, моменты, которые она позволяла себе только в кругу их компании, вызывали в Томе нежность, странную, тёплую. И он не сомневался, что любит её, хотя всё ещё не мог объяснить, что для него значит понятие «любовь». — А? Да, привет, Алли. — Неуверенно улыбнулся Том, поднимая на неё свой взгляд. — Альбом? Ну, вроде бы, до его релиза полтора месяца. Почти всё готово, но Гуфи хочет записать ещё пару песен и припрячь Даню нарисовать обложки. Честное слово, как ребёнок. Не хватает ему тех десяти треков, что есть, и мороки с ними. — парень улыбается, и трепает по её волосам, снова перекидывая их на глаза и растрёпывая их, сдавленно смеясь. К горлу подкрадывается кашель, но таблетки действуют отменно, и Тома просто капельку тошнит. Та лишь жмурится, но не начинает возмущаться, пальцами обвивая его запястье и поднимая от своей головы. В глазах, скрытых за взъерошенными волосами, пылало смущение серо-зелёным пламенем, выходящим за грани радужки. Том улыбается шире. — Вот как… — протягивает та, убирая спутанную копну назад, с лица, и задумчиво надувает пухленькие щёки, будто взвешивает «за» и «против» какого-то решения, а после останавливается, опуская взгляд в пол. — Хей, Том… Постой… Я хочу тебе кое-что сказать, пока урок не начался. — пальцы белеют, сжимая между собой цветастую ткань с рисунком попугайчиков, а на щеках пылает румянец. — Наедине… Если можно… — Добавляет она, и Том не понимает, но кивает, и они заходят в ближайший пустой кабинет, закрывая дверь. Альдершаф проходит первая, мнётся, сомневаясь, и, лишь бы избежать чужого взгляда, подходит к окну, и смотрит вниз, где на низком дереве сидит несколько птиц, смотря на старый, застрявший в ветках, футбольный мяч. В воздухе стоит пыль и неловкое молчание, смущенная нерешительность. Она ложится на плечи Тому почему-то слишком тяжелым грузом, словно чугунные латы, толщиной в мизинец, но Ваилд подходит к девушке, и так же опирается на подоконник. — Так… Что ты хотела такого сказать, что коридор не достоин этого разговора? — с усмешкой спрашивает Том, и поворачивает голову немного, смотря на Алекс, у которой невольно дрожали губы. Что-то случилось? Что она так хочет сказать? В голове невольно снова выжигаются, раскалённой кочергой, слова Гуфи, но он почему-то отгоняет их, то ли думая, что этого точно не случится, то ли по какой-то другой, более непонятной причине, даже для самого Тома. Та вздрагивает от вопроса, и наклоняет голову, закрывая лицо шторкой из волос. — Ну… Это прозвучит глупо… — голос неуверенный, тихий, но Том даже так слышит еле уловимую дрожь, и гладит по волосам, думая, что это бред, но молчит, не сбивая с мыслей. Будто читая его мысли, она громко выдыхает и поворачивается нему, жмурясь, и выпаливая на одном дыхании, пока хватает решимости — Я… Я хотела сказать, что ты давно мне очень нравишься, что люблю тебя, и что ты очень классный. Давай… встречаться? — На последних словах уверенность иссякает, весь запас, собранный по крупицам несколько секунд назад, и девушка краснеет, но слова назад не берёт, и смотрит на Тома с надеждой, выжидающе… Серо-зелёные глаза мерцают в солнечных лучиках, отражаясь прямо в глазах Ваилда. А Том… Том стоит в прострации, не совсем понимая, что только что произошло. Стоит, в упор смотря на Алекс, в её глаза, что отражают сейчас его шокированное лицо. Чувства смешиваются в комок: непонимание, шок, неверие, тошнота, головокружение… Это всё превращается в ядерный радиоактивный коктейль внутри блондинистой головы, который не даёт нормально воспринять то, что услышали его уши. Несколько минут сознание застилает ураган, но, стоит Алекс двинуться, опуская голову, чувствуя всё меньшую уверенность, и начиная переминаться с ноги на ногу, послушно ожидая реакции. — А… Да, прости, Алли… — приходит в себя Ваилд, часто моргая и мотая головой, стряхивая с себя какую-то непонятную пелену, наваждение, и непонимание. Он почти физически чувствует, как с волос стряхиваются, летя во все стороны, капельки коктейля из эмоций, что покоился в его голове буквально минуту назад. — М… Так… Что скажешь? — напоминает Альдершаф, хотя ей очень не по себе, и закусывает губу, поднимая взгляд, и снова встречаясь с чужим взглядом. — Да, конечно! — порывается Том, лишь немного медля — Я тоже тебя лю… — Обрываясь на полуслове, Том замолкает, понимая, что говорит это скорее на автомате. Он чувствует нежность, умиление, которое он принимает за любовь. Он чувствует, как по телу бегут мурашки, и чувствует волнение, учащённый пульс, но… Тошнота не отступает. Она усиливается, и раны начинают жечь сильнее, заставляя почти до крови прикусить губу. Ничего, ровно ничего не изменилось, не стало легче. Ханахаки… не отступило. — А… Но как же… — говорит он, прикладывая руку ко рту, сдерживая приступ тошноты. Он смотрит на Алекс, что уж было начала широко улыбаться, а сейчас, увидев этот жест, и побелевшее лицо напротив, смотрела обеспокоенно. — А? Том? Всё впорядке? — Алекс порывается к нему, с волнением в голосе, с небольшим страхом. Том же, в свою очередь, не понимает, что происходит, почему это не сработало. На ум приходит только две догадки. Первая — неискреннее признание, но Альдершаф не из тех девушек, кто будет лгать, тем более, о таком. К тому же, ей просто незачем, ведь ей ничего не будет от такой лжи: смутится только, будет много извиняться — не похоже как-то на удачную шутку, или целенаправленную ложь. Так что Том сразу отмёл эту мысль, не дав ей и секунды на развитие, да ещё и укорив себя за то, что подобного рода подозрение появилось даже на уголке сознания. Вторая — признался в чувствах не тот, кто нужно. Не тот, кто стал виновником болезни, и объектом воздыхания больного. Но… Как такое может быть? Если не Алекс, к которой он питает такие тёплые чувства, то… Кто? В мире нет никого, к кому бы он относился с такой же нежностью и добротой, как к девушке. Нет такого человека, и не было. И если то, что он чувствует к Альдершаф — не любовь, то Ваилд окончательно не понимает, в какое дерьмо он влип, и кого винить в его ежедневных приступах. — М… Прости, мне не очень хорошо, Лекс. — неуверенно отвечает Том, чувствуя накатывающую вину. Он так долго жаждал взаимности, а получив её, не чувствует ровным счётом никакого облегчения: наоборот — ему становится хуже, и в голове каша. Отнюдь не то, что Том надеялся испытать, если всё-таки каким-то чудом обретёт взаимность. Он молчит, смотря девушке в глаза, и закусывает губу, убирая руку от лица, когда тошнота немного отходит. — Я… Извини. Я не могу тебе ответить тем же. Ты мне очень дорога, ты отличный человек и друг, но… Я люблю тебя, как сестру, наверное. Не могу точно сказать. Но это точно не то, что ты имеешь ввиду. Мне… Правда жаль. — Том не лукавит, и удивляется этому. Он не говорит это из пустоты, просто, что бы успокоить девушку, он говорит это искренне, правда отрывая каждое слово от сердца, которое начинает обливаться кровью, стоит увидеть печаль в глазах напротив. Он жалеет, правда жалеет. И не потому, что цветник на его теле не стал от этих слов сухой пыльцой, впитывающейся во внутренности, и возвращая забранные силы, а потому, что Алекс стоит и улыбается, хотя на её глазах накапливаются хрустальные слёзы, а губы чертовски дрожат. Да, он не хочет видеть её боль, и причинять её, но… Это вряд ли то, что можно назвать любовью ко второй половинке. Скорее, как Том и сказал, словно к сестре, которой у него никогда не было. — А… П-понятно. — выдавливает та, опуская немного голову, и крутя в пальцах висящий на шее кулон, в виде сердца, из розового кварца, который ей подарила лучшая подружка. Её голос приглушенный, сдерживающий слёзы. Кажется, что каждое слово она произносит с таким же трудом, что и Ваилд, но на деле же ей сложнее, хотя она и пытается это скрыть. — Но… Мы же всё равно будем друзьями? — неуверенно спрашивает она, растирая тыльной стороной ладони слёзы, что предательски начали выступать на глазах, не смотря на все усилия быть сильной. — Хэй… Алекс… — взволнованно окликает её парень, а после неуверенно подаётся вперёд, обнимает, крепко-крепко, утешающе гладя по голове. — Конечно, будем. Я не хочу прекращать общение с тобой… Ты классный друг, ты для меня часть семьи, как и ребята. Прости ещё раз… — он не знает, как себя вести, не знает, как успокоить Алекс. Последние несколько месяцев он старался ото всех отстраниться, старался меньше проводить времени с компанией, и пытался не думать о ребятах, о его друзьях. И раньше он даже толком не замечал, насколько они сплоченные, насколько дружелюбные. Он всегда, в общении с ними, был, будто за стеклом, будто просто наблюдал, не желая открыться никому, даже если уверен в этом человеке и доверяет ему. Он всегда старался не привязываться к людям, особенно после начала болезни, но сейчас, именно сейчас, стеклянная стена, отделяющая его ото всех, трескалась, с хрустом обваливалась, звеня о пол его сознания. Он начал явственнее ощущать объятие, сбитое от слёз дыхание на плече, тепло чужого тела. В этот момент он правда начинал понимать, насколько он не хочет оставлять их всех, всех, до единого. И он бы, наверное, тоже заплакал, если бы погрузился в мысли об этом, но за дверью раздался звонок, и Алекс немного отстранилась, утирая слёзы. — Я… Рада этому. Тогда давай как-нибудь вдвоём погуляем? А то почти не общаемся последнее время. — улыбается она уголками губ, утирая остатки слёз, и поправляя подол сарафана. Том кивает, желает удачи, и она выходит из кабинета, спеша на свою математику, где учитель, в очередной раз будет бубнеть и объяснять непонятную тригонометрию, будто изучаемую на эльфийско-гоблинском. А Том… Том, подождав, пока дверь закроется, осел на пол, и запустил руку в волосы, ероша их, размышляя над новыми красками, которые так неожиданно вломились в его жизнь. Пища для размышлений и новый уровень отчаяния, а так же слёзы на глазах, и, не вяжущаяся с ними, лёгкая улыбка, на бледных губах. Он… Был счастлив, что чувствует это, что кто-то, пусть и невольно, открыл для него это, разбил пуленепробиваемую комнатку, через стёкла которой он наблюдал за всем в отстранении. Он был рад, но было больно оттого, насколько поздно это стекло треснуло. Именно в тот момент, когда каждый день может стать последним, когда каждый приступ кашля может быть замечен, когда он даже не знает, кого винить в своём несчастии. И впервые Том рыдает навзрыд, плачет, так горько, и так искренне, что сводит скулы, что болят глаза, что голос хрипнет… Впервые он видит эмоции яркими красками, чувствует их насыщенность, и чувствует стук собственного сердца, отдающийся в висках. И Том бы искренне порадовался этому, если бы у него из рук, сквозь щели меж пальцев, высыпался пепел сгоревшего шанса, не оправдавшего себя. Он не понимал… Правда не понимал, что происходит, и от этого стало страшно. — Да как, чёрт возьми, это возможно?! — рычит сам себе Ваилд, когда слёзы заканчиваются и перестают сами по себе литься из глаз. Звонок уже давно озарил собой коридоры, а это значит, что именно сейчас стоит пойти умыться, пока все сидят в кабинетах, на уроках, потому парень нехотя встаёт с пола, опираясь о стену и хмурясь в негодовании. — Как я могу любить кого-то, и даже не знать об этом. Что за… Хрень. Это полнейший бред. — словарный запас истинного старшеклассника подводит его и он в бессилии злится, не имея власти вернуть самообладание и очертания той привычной стеклянной комнатки. Блондин действительно не может понять, кто бы пробудил в нём такую сильную любовь, если не милая Алекс. Он действительно не знает, и не может даже представить, а потому решает отвлечься и выходит из кабинета, держа курс на мужской туалет третьего этажа, единственный, где было более-менее чисто, куда ещё не добрались неопрятные младшеклассники, тусующиеся на первых двух этажах.

***

Холодная вода действует совсем уж волшебно, приводя в чувства разгорячённый ум. Ну, или так кажется Тому, первые несколько секунд, потому что почти сразу после этой мысли его начинает подташнивать, будто он прокатился на карусели сразу после лёгкого перекуса. «Не страшно» — решает он сам для себя и, для верности, опускает голову прямо под воду из крана, не жалея недавно помытые волосы, и жмурясь, когда вода начинает затекать под футболку и течёт по спине холодными капельками, освежая ещё больше, и вызывая немного липких мурашек. Это немного отрезвляет ум, и, наверное теперь можно попытаться здраво подумать о том, что дальше делать. Ведь… Понять, кого любишь, должно быть легко, да? По крайней мере, изначально у него не было даже сомнений по поводу того, что в сердце семя пустила любовь к Алекс — цветы, которые она обожает, множество сальто, сотворённых его сердцем, когда она смеялась или смотрела на него… Но сейчас, когда этот, самый подходящий, стоящий в эпицентре логической сетки, вариант отпал, на руках у Тома осталось множество знакомых, растерянность, и оборванные ниточки, которые не хотели ни к кому приводить, ни к чему цепляться. И это сбивало с толку, и, какой-то мере, даже бесило. Просто потому что было легко злиться, винить кого-то, или что-то, винить тупую болезнь и своё непонимание. Грёбаные, грёбанные, грёбанные… …цветы Немного поразмыслив, Том всё же вышел из туалета, и отправился обратно к заброшенному крылу, чтобы дождаться следующего урока. Пока что самой кричащей деталью были цветы, но и те оборвали ниточки, когда с «доски следователя» исчезла Алекс. Единственным, к кому они ещё хоть как-то вели, был… При одной мысли об этом Тому стало очень нехорошо: перед глазами потемнело и он пошатнулся, будто от небольшого толчка, упираясь рукой в стену, держа равновесие с неимоверным трудом, будто на его плечи положили целый центнер неприятного, липкого груза. И чем глубже мысль о самом близком человеке проникала под корку головного мозга, тем отчётливее чувствовался приближающийся приступ, подкатывающий к горлу тошнотворным комом. Ваилд честно старался справиться, сетуя на таблетки, которые так невовремя перестали работать, и закрывая рот рукой, мечтая только о том, что бы приступ подождал. Подождал хотя бы до заброшенного кабинета, где его никто не увидит. … И это бы правда подождало, если бы внимание парня не привлекла фигура, свободно идущая по коридору. Она была знакомой, очень знакомой, но Том не мог её рассмотреть из-за тёмной пелены. И ему оставалось бы только затаить дыхание, молясь богу, что бы обладатель силуэта шёл прямо, и не поворачивал голову в этот коридор, только вот рассредоточенный, растерянный блондин не смог больше держать равновесие, и с глухим стуком деревянного пола опустился на колени, от накатившей боли жмурясь и мыча что-то, впрочем, быстро спохватываясь, замолкая, и смотря вдаль коридора. Но надежды не оправдались — фигура повернула голову и начала идти в его сторону, становясь отчётливее, идя всё быстрее… «Нет… Твою мать, не сейчас… Я не могу вот так взять и на пустом месте раскрыться. Уже такой большой срок… Не хочу операцию…» — обрывистые мысли мучали Тома и он постарался сделать вид, что всё впорядке, убирая руку, и поднимая взгляд на уже подбегающего к нему Гуфи, что обеспокоенно уставился на него своими глазами, замедляя шаг. Он начал что-то говорить, но при виде своего лучшего друга в груди проснулась режущая боль, словно один из цветков проснулся прямо меж рёбер, чудом не задевая лёгкие. А может, и задевая — Том уже не чувствовал, до скрежета сжимая зубы и хватая руками свою собственную кофту, непроизвольно открывая рот, желая что-то сказать, но не сдерживает порыв, и начинает кашлять, пачкая школьный пол кровью, почти физически ощущая на себе взгляд Гуфи, от которого было только хуже. Он пытался выпрямиться, убрать руки от живота, вытереть кровь, или хотя бы, чёрт возьми, что-то сказать, но прервать приступ было ему не под силу, он словно нарастал, и изо рта вылетали лепестки, после них следовали бутоны, а когда в глотке застряло небольшое соцветие, на глаза начали наворачиваться слёзы, когда горсть маленьких цветов перекрыла доступ к кислороду. Кашель ничуть не помогал — наоборот, Ваилд чувствовал, как в глотке застревают новые, и новые цветы, а в глазах темнеет уже не от кашля, а от недостатка кислорода, что с каждой секундой чувствуется всё сильнее. — Том! — сквозь толстую пелену шума крови до парня доносится обеспокоенный голос, отражающийся в тишине пустого коридора. Кто-то отчётливо звал его, неистово тряс его за плечи, но, не смотря на это, липкая тьма окутывала, обвивала шею, обнимала за талию, и забирала у тёплых рук, пропахших табаком и хлопающих его по щекам. — если ты сейчас сдохнешь, я тебя с того света достану. Так что не умирай, Том! Слышишь? Не уми… — понемногу голос извне становится тише, глушиться тьмой, и будто бы исчезает в пустоте на полуслове, когда Том непроизвольно закрывает глаза и обмякает, падая прямо к Гуфи в объятия, а тот испуганно его ловит, аккуратно поднимая на руки и неся в кабинет, не волнуясь, что одежда пачкается в кровь, ручейком текущую с уголка губ бессознательного блондина.

***

Первое, что чувствует Ваилд, когда приходит в сознание — боль в горле и что-то твёрдое под собой. Глаза никак не хотят открываться, а вдох вызывает кашель, но пока что обычный, без цветочного сопровождения. На губах коркой стянулась кровь, а язык ощущал приторную сладость знакомого сиропа, облегчающего приступы. В воздухе застыла взбаламученная пыль, которая щекотала нос, и Том с неимоверным трудом разлепил веки, пытаясь понять, где он, и вспомнить, что, чёрт возьми, случилось. Перед глазами были выключенные лампы, встроенные в потолок, и облезшие обои в углу, которыми ограничивалось поле зрения парня, в данный момент. — Слава Ктулку, ты проснулся — Облегчённо, с нескрываемой ноткой радости, выдыхает знакомый голос. Тот голос, который был заглушен тьмой какое-то, неопределённое для Тома, время назад. Гуфи подходит, нависая над ним обеспокоенной тучкой, и всматривается ему в глаза — чел, ты меня перепугал. Какого чёрта случилось? Разве Алекс не поговорила с тобой? — Топор недовольно смотрит на то, как Том неуклюже пытается сесть, но не мешает, лишь наблюдая и ожидая ответ. Когда парню все же удаётся принять более-менее устойчивое положение в пространстве, опираясь на парту рукой, взгляд становится удивлённым, от формулировки предложения. — Что? Всмысле, ну… — неуверенно тянет Том, чем, походу, начинает раздражать своего друга, который нетерпеливо, стуча пяткой кроссовка в пол, сверлит голубые глаза взглядом, вызывая непонятное тошнотворное волнение. — Я болею хана… — Я знаю. — перебивая того, хмуро кивает Гуфи, складывая руки на груди и опираясь о стену плечом. Это придало ему ещё более грозный и недовольный вид, который, неожиданно для Тома, ускорял сердцебиение: оно беспощадно начало отдавать в виски. — Я спрашиваю, какого черта у тебя был приступ? Ало, чувак, может, ты не понял, но тебе Алекс в любви призналась. Взаимность лечит. Или до тебя просто не дошло? — раздраженно парировал парень, сдувая с лица фиолетовые пряди волос. Он говорил грубо и почти по-варварски, будто его раздражала тупость Ваилда, но сам блондин достаточно знал его, что бы понять: Топор волнуется за него, очень сильно. Просто старается не показывать этого слишком сильно. Но, подождите… То есть, он волнуется? То есть, он только что сказал, что знает?.. Тук-тук. — П-подожди секунду, беса не гони. — замотал головой Том, будто стараясь стряхнуть шум от работающего сердца. — Всмысле знаешь? Откуда? — от удивления и приступа слабости Том чуть не упал с парты, но сумел удержаться. — Боже мой — закатил глаза старшеклассник, показывая, как его раздражает вопрос, заданный в ответ на его вопрос, но выдохнул и покорно начал говорить. Медленно, будто говорил с глупым ребёнком. — Ты думаешь, что я настолько рассеянный, что бы не заметить бугорки под кофтой, твою бледность, кровь в твоей комнате, и то, что ты постоянно пьешь таблетки? — Гуфи отвёл взгляд куда-то в сторону, будто от раздраженности — Всмысле, это логично. В городе недавно прошла эпидемия, ты влюблён в Алекс, и эти мелочи. К тому же, ты постоянно копаешься на сайтах про цветы. — парень немного изменился в настроении. Он всё ещё был напряжен, но к этому прибавилась и какая-то непонятная, тяжелая атмосфера, парящая вокруг него. — А теперь ответь на мой вопрос. — Ну… — после несколькосекундной паузы начал Том, опуская взгляд, словно виноватый котёнок. — Да, она призналась, и мне должно было стать легче, но ничего не поменялось. И… Я понял, что, кажется, совсем неправильно толкую понятие любви. Ибо я даже не представляю, кто, если не она. Только, если… — парень замялся, будто хотел что-то сказать, но лишь мотнул головой — нет, не суть. — Только если…? — Гуфи немного оживился, отталкиваясь от стены, будто ему не стоится на месте, и подходя к Тому, цепко хватая его за плечи и заставляя посмотреть на себя. — Кто, Том? Ответь. — парень настойчиво продолжал, сжимая плечи друга чуть сильнее. — Я уверен, с этим человеком можно что-то сделать. Я не хочу верить, что ты так просто готов попрощаться с нами всеми и помереть… — речь прервал немного нервный смешок. — Хах… Если ты так считаешь… — послушно отвечает Том, снова опуская голову, что бы даже краем глаза не видеть лица Гуфи — Любят же родных людей? Близких там, дорогих сердцу? — было слышно, как парень неуверен. Гуфи лишь непонимающе на него смотрит, держа за плечи. — Ну, да. Насколько я сам понимаю это, хах. — кивает он, скорее сам себе, и неловко улыбается, упираясь взглядом в блондинистую макушку. — Близкие… — тихо повторил Ваилд, а после потряс головой, аккуратно убирая со своих плеч руки Гуфи — У меня из близких людей есть только моя мать и наша компания. И из этого списка подходит только мой лучший друг. — блондин сглатывает. — Это…? — Не успевает он даже паре слов сказать, как Том иронично усмехается и перебивает его. — Да, Гуфи, это ты. Никто больше не подходит. — Хмыкает он и сжимает в руках край кофты. — Ты ненавидишь розы и маленькие травоподобные цветы, которые растут на мне. Ты постоянно рядом. Ты, блин, мой лучший друг — Том прерывается лишь на долю секунды и усмешка спадает с его лица — но от этого не легче, ни капли. Ты ведь… — ему не дают договорить, и крепко обнимают за плечи, аккуратно прижимая к себе, так уютно и приятно. — Всё будет хорошо, Том — это всё, что говорит Гуфи, но Ваилд чувствует, как каждый новый вдох даётся проще, как медленно пропадает ком из горла, который вечно мешал говорить и вызывал тошноту. Грудь словно медленно освобождается от множества живых пут, очень медленно, однако этого хватает, что бы стать лучшим ответом даже без слов. — Спасибо. — говорит Том, и от облегчения на глазах невольно выступают слёзы, такие солёные, но их ни капли не стыдно проронить. Да и думать о том, что это как-то по-девичьи было не время. Блондин просто радовался, что сможет жить. Сможет, наконец, понять, как их компания дорога ему. А может, со временем, в полной мере сможет понять и другие эмоции, которые раньше он считал чуждыми себе. Главное — он сейчас стоит в обнимку с человеком, который спас ему жизнь. С самым дорогим человеком в мире. А остальное можно решить потом.