Водоворот

Каждую зиму ветер бросается на крепость так, словно хочет сдуть долой со скал. Но каждую весну подножие холма вновь упрямо одевается цветущим шафраном. Старшая целительница Химринга стоит на широком парапете, между зубцами стены, положив руки на камень. Местный гранит — светлый, розовато-пестрый, он впитывает в себя красноватый свет зимнего солнца, преломляя его в чешуйках слюды, и она щурится от его блеска, чуть плотнее заворачиваясь в широкий зимний плащ. Она смотрит под ноги — на уходящую отвесно вниз сияющую стену, каменные осыпи, песчаные ручьи, бегущие по склонам, одетую снегом землю и сосны у подножия холма далеко внизу. — Спускайся, — говорит Маэдрос. — Спускайся, Тиллас. — И она медленно переводит на него взгляд. — Я не упаду, — качает она головой. — И все же. Она спрыгивает с парапета на крепостную стену. Проникнуть в это сознание, как и в любое другое — трудно, но легко — слишком легко, как почти неизбежно бывает с теми, кто был в плену. Это — словно нырнуть в соленую воду, держа глаза открытыми настежь. Она ощущает присутствие Ильменара — бывшего ученика, теперь такого же полноправного целителя крепости, — так, словно он стоит у нее за плечом, так, словно он держит ее саму в заранее сплетенной ими сети, и грубая бечева чуть царапает ей кожу. Ей нужно быть осторожной, но если она вдруг нырнет слишком глубоко, то ему, возможно, удастся остановить ее раньше, чем... станет поздно. И все же вода ослепляет Тиллас, попадает в нос и закладывает уши невнятным гулом — биением ее собственного сердца и далеким бормотанием множества голосов, срывающихся в такой же далекий крик. Она тонет, ее сознание стелется брошенным в воду платком, вышитым вьющимися за ним, растрепавшимися нитями песни. Далекое бормотание вдруг взвивается протестующим воплем, а потоки воды свиваются растревоженным водоворотом, прошитым прядями черноты, и где-то внизу, у подножия водоворота, они сливаются в сплошной пульсирующий сосуд, в кровяную жилу, по которой течет к скрытому за границами ее зрения сердцу черная жгучая кровь. И сколько бы раз это ни случалось, ей так и не удалось научиться подавлять в себе первый и бессмысленный порыв тела. Скривив губы, она смотрит на рвоту в ловко подставленном ей помощницей фарфоровом тазике, то ли ожидая, то ли опасаясь увидеть там морскую воду и черную слизь, и вытирает рот поданным ей с другой стороны платком. Откидывается на спинку кресла, с трудом держа шею прямо. — Ильменар, — начинает она, и кашляет, охрипнув, но он понимающе кивает. — Князь у себя, обещал ждать новостей. Я пришлю учеников позже. Нужный ей состав — в стеклянных флаконах красного стекла, плотно заткнутых пробками. Мельком Тиллас отмечает: осталось всего два, должно быть, нужно приготовить еще. Тяжелая, будничная мысль. Такая же тяжелая и будничная, как взгляд Маэдроса, прислонившегося к косяку двери — этот взгляд она чувствует, точно тяжелый и холодный камень у плеча. Но почему-то так даже проще. Она смотрит на спящего. Его сон крепок под действием надежного снадобья, дыхание редко и мерно вздымает грудь; он не проснется — она готова поручится. Но имя, которое он назвал, она помнит. Глаэнир, сын Галадаэра, командир одного из сторожевых отрядов в войске князя Фингона, сгинувший на северной границе Ард-Гален вместе со всем своим патрулем чуть больше пятидесяти лет назад. Так, во всяком случае, считалось до недавнего времени. Она откидывает крышку металлической шкатулки, достает оттуда чистый, не использованный еще ни разу стеклянный цилиндр, прилаживает к нему поршень и навинчивает иглу, рассчитанным движением наполняет из красного флакона и смотрит на просвет, сверяя звучание состава с должным. Глубоко вздыхает, нацеливаясь иглой в кровяную жилу, заметно синеющую на сгибе локтя. И, как заведено, Маэдрос быстро перехватывает из ее пальцев сосуд с иглой и нажимает на поршень. Плавно, но быстро. Поначалу она следила, что происходит при этом. Потом — перестала. Такая смерть — даже для стойких аманэльдар — всего лишь чувство тяжести в груди, а следом — темнота. Совсем недолго — Глаэнир все же слаб, и дыхание его становится реже, замедляется и, спустя какое-то длинное мгновение, замирает вовсе. Ладонь Маэдроса лежит у нее на плече, и ей кажется, что на эти несколько мгновений у него тоже замерло дыхание, и лишь теперь он осторожно выдыхает, пока она накрывает лицо Глаэнира широким платком. Ильменар обещал прислать учеников, чтобы они приготовили тело к погребению. — ...Иногда мне кажется, — прерывает она затянувшееся тяжелое молчание, — что я могла бы что-нибудь сделать, чтобы... закрыть брешь. Прервать связь. И просто боюсь... испачкаться. Маэдрос молча качает головой. Тиллас знает, что он мог бы сказать — о риске, о цене ошибки, о непосильной для обычных эльдар тяжести той песни, которую она мечтает сплести. О том, что именно он напишет Фингону о судьбе одного из командиров его пограничной стражи. — Умереть так — само по себе благо, — тяжело выговаривает он, наконец. — Меня тревожит другое. Она не спрашивает, что. — Все, кто должны были его охранять в плену, как будто вдруг отвернулись, а бежавшего не смогли найти между пяти камней? — спрашивает она. — Так, — кивает Маэдрос. — Снова. Я не мог отпустить его к Фингону. И тогда она молча шагает к нему и прислоняется виском к его плечу. Когда они спускаются обратно на этаж, отведенный Палатам Исцеления, зимние звезды уже заглядывают в окно ярко и пронзительно, точно по-прежнему ищут Глаэнира, сына Галадаэра, среди живых. Тиллас высекает снятым с пояса огнивом искру и не торопясь разжигает свечи в высоком резном подсвечнике на подоконнике, отодвигая ночь прочь — за частые переплеты стекол. Маэдрос садится в кресло рядом с ее столом. Поначалу, они расходились, но почти неизбежно встречались снова — она ли поднималась в башню, он ли спускался, но утро находило их вместе, и, в конечном счете, они перестали пытаться. Она молча указывает на полупустой кувшин вина, оставленный рядом с подсвечником, и он так же молча кивает, глядя, как она разливает вино в тонкостенные стаканы дымчатого стекла — изделие химладских стеклодувов, — и отхлебывает из протянутого стакана — все в том же молчании. Это молчание растет между ними, как от дыхания плетется морозный узор на окне. Князь Химринга преодолевает его — рывком, когда Тиллас подходит к нему, наполнить бокал снова, и на его губах — терпкий привкус вина, и та рука, что касается ее затылка — горячая, ее жар она чувствует сквозь волосы, но неживая, на бедре у нее — холодна. И это — тоже выросло меж ними двумя; не так заметно для глаза, но столь же неотвратимо. И она даже не думает спорить — не теперь. Он усаживает ее на край стола, и отрывается от ее губ, и внезапно коснувшийся их воздух кажется холоднее. И она лишь осторожно выдыхает, когда он опускается на колени перед столом, поднимая и закидывая ей на бедра подол длинного целительского платья, распускает завязки тонких полотняных штанишек, надетых под него, стаскивает их с ее ног и снимает с ее ступней туфли — движениями, в которых нет нежности, но есть какая-то странная скупая бережность, точно ее тело — ценная вещь, с которой надлежит обращаться хорошо. Он разводит в стороны ее колени, и она слегка вздрагивает, чувствуя прикосновение металла к чувствительной коже в ямке под левым. Его руки с неторопливой целеустремленностью скользят по внутренней стороне ее бедер, и по ее плечам и спине пробегает дрожь — от того, что холодные неживые пальцы раздвигают складки ее нежной плоти. Ей хотелось бы... Одновременно, ей хотелось бы почувствовать их внутри себя — странное желание, о котором князь, впрочем, знает давно, но она еще не настолько горяча, чтобы не обращать внимания на холод все еще не согревшегося металла. Но их быстро сменяют губы — горячие, они даже горячее, чем совсем недолгое время назад, когда твердо накрывали её рот. И сам Маэдрос — холод и жар, словно холодный камень крепости и жизнь, наполняющая ее — одновременно, тело и душа Химринга. Странная мысль, особенно в такой момент. Нет. Она протягивает руку и проводит ладонью по его волосам — жестким медным вьющимся прядям, давно выбившимся из собранной утром чужими руками простой косы: заплетать волосы — не то, к чему пригодны неживые пальцы. Его лицо бесстрастно — должно быть, он не думает, что она смотрит и видит его — закрыто так же, как и его сознание — даже теперь. Или — особенно теперь. Ее лоно тяжелеет и теплеет от прилива крови и первых, еще неярких судорог удовольствия, и мысли становятся такими же — тяжелыми и смутными. Она прикрывает глаза, упуская момент, когда губы наконец сменяются холодом заговоренного металла, движением искусственных пальцев, скользящих внутри нее — и вскрикивает, зажимая себе рот. Прикосновение согревающегося в ней, внутри нее, металла — чуть неловкое, неудобное на той грани, за которой может стать больно, но не становится — потому, что затапливающий прилив тепла скрывает боль, как под соленой водой прячутся острые камни, как прозрачная вода искажает расстояние до них. Именно то, что ей нужно. Она знает — Маэдрос может чувствовать ее тепло и ответное движение, содрогание внутренних мышц, но словно странное неверное эхо (им так и не удалось понять, каким образом соединить чувствующий сплав с живыми волокнами, и передача несовершенна). Ей хотелось бы... Она не знает, хочется ли ей однажды распахнуть для него душу так же, как и тело, прося и требуя — союза по велению любви и свободной воли, а не по велению смерти, текущей сейчас сквозь них, как мороз пронизывает тело, изгоняя из него тепло. Она знает — союз возможен, хотя и знает так же, что у всего есть своя цена: своя — у того, чтобы сдаться, и своя — у того, чтобы не испытать прикосновения воли Врага, и долгое время не быть способным открыть свое сознание никому, и никогда — полностью. Содрогнувшись в новой волне, она сводит бедра, стискивает ладонями плечи Маэдроса, шею. Её руки скользят по гладкой ткани, нащупывая под безрукавкой ремни, охватывающие его плечи поверх рубахи — часть креплений протеза: поглаживая их тоже, уверенно и без стеснения, без колебаний. Сокрушительная, последняя волна тепла накатывает на нее, накрывает с головой, и она словно тонет — вновь, запрокидывая голову и взглядывая в небо сквозь толщу воды, пронизанную бликами света — не солнечного и не лунного. И когда ее сердце начинает биться чуть реже, а дыхание успокаивается, она встает на еще кажущиеся слабыми, дрожащие от последних, угасающих бликов удовольствия, ноги, и, продолжая, сжимать в пальцах плечевой ремень, и накрывает другой — сквозь грубую ткань штанов его напряженный член. Она знает — он мог бы уйти сейчас, не считая нужным обратить ее внимание на то, что считает только своим собственным делом, непроизвольной реакцией на нее и ее удовольствие, но она не намерена с этим соглашаться — она, в конце концов, целитель, и помогать — ее долг; хотя это и беспомощное объяснение для случая, когда дело вовсе не в долге. Она расстегивает пряжку ремня и дергает за завязки его штанов, обнимая его за шею и прислонившись щекой к шерсти безрукавки, сосредоточивается на размеренном движении своей ладони — до тех пор, пока он не выдыхает ей коротко в волосы — от этого единственного вздоха становится тепло шее и горько-сладко внутри, — пока она не чувствует под пальцами густую влагу и не вытирает руку о собственный подол. Еще некоторое время они стоят так, не размыкая рук. И этого довольно.