ад

Раз. У него голубые глаза. Бешеные, если быть точнее. Сейчас уж точно. Они потемнели, будто море. Наверное, это должно быть красиво — но меня воротит от этого до подступающей к горлу тошноты. Я, наверное, никогда не смогу описать этот цвет. Иногда они голубые-голубые, будто бы какой-то малыш неумело разрисовал их ярким карандашом. Иногда они сереют — особенно, когда он пьян до того состояния, что не может даже сидеть ровно. Но иногда они такие, как сейчас. Сине-серые, темные, бешеные. Я смотрю в эти глаза, знакомые мне с самого первого дня моей жизни. Смотрю и смеюсь, потому что не могу забыть, как эти глаза улыбались, когда я делала первый шаг, не могу забыть, какими они были веселыми, когда я была веселой. Я смотрю в его родные, невероятно знакомые глаза и встречаю удар прямо по виску. Два. Он в ярости. Я нечасто его вижу в таком состоянии — едва я понимаю, что он пришел домой в плохом настроении или немного выпив, то я одеваюсь за минуту и выскальзываю из дома. В такие дни я предпочитаю возвращаться, когда он уже спит. В такие дни я с бессильной злобой думаю о том, что лучше бы он напивался до поросячьего визга. Но иногда я не успеваю. Так, как сегодня. И тогда, слово за слово, наш сначала мирный и отстраненный разговор превращается в ужас. В мой личный каждодневный ад, в который я возвращаюсь снова и снова. Три. Он делает мне больно своими словами. Его слова поразительно бьют в цель. В такие секунды я ненавижу себя за то, что когда-то открывала ему душу. Я понимаю, что лучше бы мне было молчать, когда он ласково спрашивал у меня, размазывающей слезы и тушь по лицу, что случилось. Дура, дура, несчастная дура! — ругаю я себя в голове за свою тупую доверчивость. Как ты могла подумать, что он пытается помочь тебе? Как ты могла довериться здесь хоть кому-то? Я читаю в голове стихи Есенина, Пушкина, Мандельштама, Ахматовой, проговариваю про себя слова выученных наизусть песен, зная, что если сейчас я буду слушать его, то сойду с ума. Возненавижу себя сильнее, чем уже ненавижу. Вот только защита эта тонкая, будто из стекла, и он разбивает ее вдребезги. Я слышу его страшные слова — не могу не слышать, и от этого я чувствую, как что-то рушится внутри, и глаза предательски наполняются слезами. Ты никчемная. Ты по гроб жизни мне должна, сука. Ты будешь меня слушаться — не зря же я в тебя столько денег вбухал. Я сказал, ты будешь слушаться! Ты ни-ко-му не нуж-на. Да от тебя сбегут все, кто узнает тебя хоть немного. Твоя подружка… Как там ее? Она тебя первая бросит. Блять, ты даже здесь не смогла нормальной быть — нет бы мужика завести адекватного, замуж хоть бы тебя, дуру никчемную, выдали. Так нет же, лижешься с суками какими-то! И смех. Язвительный, ядовитый смех. Если ты сдохнешь под забором, мне будет похуй. Так если тебе похуй, что ж ты мучаешь меня?! — хочется мне закричать, но вместо этого эхом зеркалю его смех, не давая ему понять, что он сейчас топчет осколки, что остались от моего измученного сердца. Четыре. Он делает мне больно своими руками. А руки у него сильные, умные — я вспоминаю, как он подбрасывал меня к потолку, как его рука держала мою, и мои маленькие ладошки утопали в его. Он бьет наотмашь, криво, не жалея, бьет сильно, будто бы забыв о том, что я в три раза меньше, чем он, что я не умею драться совсем, а он бывший боксер. Я пытаюсь поймать его взгляд, коротко и сорванно вскрикивая между ударами. Он валит меня на мой раскладной диван, одной рукой удерживая меня за плечо, а другой, кажется, делает из моих почек отбивные. Я лягаюсь, колочу ногами все, до чего могу дотянуться, целю в живот, в лицо, руками пытаясь отодрать его руки от моей шеи — я уже задыхаюсь, жадно и безуспешно ловлю воздух онемевшими губами.  — Будешь еще так себя вести? Будешь? — это я не могу дышать, а голос сорван у него. Из последних сил я смеюсь — правда, выходит какое-то булькание — и хриплю, надрывая связки:  — Нахуй пошел. И после этого чувствую, как чужая кожа поддается под моими ногтями, чувствую, как по моим рукам течет что-то теплое, а потом слышу, как он сдавленно матерится. Этой секунды мне хватает, чтобы скинуть его руки с себя, вскочить и перемахнуть на другую сторону дивана. Пять. Я не собираюсь сдаваться.  — Папуль, ну если у тебя в следующий раз будет недотрах, ты мне скажи, я тебе мужика нормального найду, — я издевательски склоняю голову на бок, а потом испуганно прикрываю рот ладошкой. — Или у тебя месячные? Вот че ты такой бешеный.  — Вот же блядь, — качает головой отец и в одно движение оказывается рядом с мной. Он хватает меня за запястье так, что оно трещит, другой рукой наносит точный и резкий удар по губам, а потом толкает к стене — я ударяюсь об нее всем телом, больше всего — затылком, и голова уже не тупо ноет, нет. Боль вспыхивает, будто пожар, и у меня перед глазами пляшут белые пятна.  — Ну давай, ударь меня еще раз! — я хохочу, мне весело, а его это бесит только сильнее. Я надеюсь, что он окончательно потеряет контроль. Я почти с благодарностью принимаю эту боль и эти удары. Я надеюсь, что он убьет меня.  — Давай, папочка, ты что, бухал сегодня меньше, чем обычно? Ты как-то слабоват, — от моего смеха у меня самой звенит в ушах. Я с ужасном понимаю, что смех порождает истерику — я начинаю рыдать, почти захлебываясь, но хохотать не перестаю.  — Слабоумная сука, — выплевывает он с презрением.  — Закомплексованный уебок, — не остаюсь я в долгу и плюю ему в лицо кровью из разбитой губы.

Всюду кровь и мой крик Бьет в ушах и звенит — Он не видит мерзкий красный свой Даже в том, что делает со мной.

Ну же, давай, ударь меня еще. Ну же, ты ведь всего лишь мудак, которому не на ком сорваться. Я не признаюсь даже себе в том, что я в ужасе. Единственное, чего я хочу — забиться в угол, закрыть лицо руками, прижать острые коленки к телу — стать меньше, хрупче, прозрачнее, почти совсем исчезнуть, только бы боль эта прекратилась, только бы бессильная усталость пропала. Хочется разрыдаться, выбежать вон, улететь отсюда, сбежать на край света от этой боли, от этого бессилия, от осознания того, что я ничего не могу сделать. Хочется кричать, просить на коленях, плакать, чтобы соль выедала шрамы и молить: «Прекрати! Ну прекрати же, я твоя дочь, я ведь твоя дочь, пожалуйста, перестань, хватит, хватит, хватит!» Пожалуйста, хватит. Шесть. Кровь красная. Кровь, которая капает из носа, кровь, тонкой струйкой сбегающая по моим пухлым разбитым губам, кровь, которую, матерясь, вытирает мой отец со своих рук — костяшки сбиты, а царапины страшно кровят. Он не видит мерзкий красный свой… Кровь. Кровь. Кровь. Семь. Глаза у него голубые. И я гляжу в них и смеюсь хрипло, вперемешку с рыданием, осознавая, что бьет он от бессилия. От того, что жена-красавица, смешливая и завидная, превратилась в худую неухоженную курицу-наседку, от того, что дочь — маленькая умница-дочурка, на которую он похерил столько денег, превратилась в вечно заебанного проблемного подростка — курящую, циничную девчонку, которая перетрахала баб больше, чем он сам в свое время. И выхода для него нет из этого круга. Восемь. Моя бездна отчаяния — черная. И я в нее соскальзываю — облегченно, с почти счастливым вздохом, что хрипом вырывается из груди. В моей голове звучит чей-то ласковый знакомый голос и он будто говорит о том, чтобы я закрывала глаза, ведь на утро я буду в порядке. Никто больше не сможет причинить мне боль. …Даже в том, что делает со мной. Я открываю глаза лишь тогда, когда вкус крови во рту становится невыносимым, а входная дверь хлопает. Отец ушел. Теперь вернется только ночью. Мне надо бы встать и хотя бы приложить лед, но не могу. Я с трудом подтягиваю ноги к груди, смачиваю языком сухие, будто бы наждачные губы, трещина тут же вспыхивает болью. Я бессмысленно пялюсь в стену, а потом ловлю себя на том, что обнимаю себя за ребра, за плечи, качаюсь из стороны в сторону, повторяю бессмысленно, не слыша самой себя:  — Все хорошо… Все хорошо… Все хорошо… Очередное «все хорошо» выходит отчаянным, громким всхлипом, почти рыданием. А я только обнимаю себя сильнее, стискиваю пальцы до боли, продолжаю убеждать себя, словно бы эти несчастные слова помогут мне жить дальше. Мне так хочется исчезнуть. Так хочется пропасть, испариться, раствориться в воздухе моей комнаты, чтобы больше никогда, никогда-никогда-никогда ничего не чувствовать. Я с трудом дотягиваюсь до тумбочки, достаю оттуда пачку сигарет, чиркаю зажигалкой и затягиваюсь, забив на то, что моя комната и так прокурена. Я прислоняюсь к стенке. Я закрываю глаза. Я молюсь только о том, чтобы перестать чувствовать эту боль. Но правда в том, что ничего не изменится. Я ничего не смогу изменить. Я бессильна перед ним – перед его властью. Я вспоминаю всех мальчиков, в которых была влюблена, вспоминаю свои мечты – про то, что у них будут сильные руки, что они смогут меня защитить, что они смогут взять меня властно и крепко – той властью и силой, которая не во вред. Я смеюсь сдавленно и почти безумно. Правда в том, что тебя никто не спасет. Раз. Два. Три.