сжигай меня дотла

У Изуку нет причуды, но зато есть какая-то особая разновидность тактильной аллодинии, из-за которой он вынужден закрывать все оголённые участки тела. Ближе к пятнадцати причуда у него появляется, но заболевание никуда не исчезает. Мать Мидории плачет долго и много, Изуку уже привык, вообще-то, но прикосновения он любит и ни капли не ненавидит (может, чуточку боится), а посему почти каждую ночь пробирается в комнату Инко и касается пальцем её щеки, сжимая зубы от боли и незначительных ожогов. Личный врач Изуку говорил, что обычно тактильная аллодиния причиняет боль от соприкосновения кожи с одеждой, но Мидории «повезло» — именно одежда является его спасителем и мучителем одновременно (ведь он не говорит матери о порой невыносимом зуде). Изуку «повезло», говорит его врач, — специалист по омегам, кстати говоря, — но он никак не может объяснить то, что, кроме мучительной и острой боли в местах прикосновения, Мидория получает в подарок (чёртова акция, мать её) разной степени тяжести ожоги. Киришима шутит, что это всё потому, что Мидория слишком горяч для этого мира (ну, вы понимаете, те самые старые шутки, несмешные ни капли, кстати), Бакуго бомбит (ничего необычного, ага да), Урарака жалеет и почти каждую неделю покупает Мидории новые перчатки (потому что она всё-таки хочет его касаться, пусть через одежду и всего лишь ладоней), а Тодороки… Тодороки избегает и любит одновременно, это он не устанет напоминать, наверное, никогда. Изуку смущается его слов и часто закрывает лицо ладонями (чувствует шероховатость перчаток и кричать хочет), тянется к нему в объятия (Тодороки отталкивает и обнимает только тогда, когда Изуку полностью экипирован, ну, знаете, без единого голого участка на теле), а ещё Мидория просто вынужден ходить с ватными затычками в носу, потому что запах Тодороки сводит с ума не только его самого, но и изуродованное ожогами тело. Ха, Изуку «повезло», — врач не перестаёт это повторять, — ведь некоторые больные даже в одежде ходить не могут — боль от трения просто невозможная, а Мидория (посмотрите-ка, ха, омега, вынужденная проводить течки в одиночестве, вот повезло-то) всего-навсего страдает от ожогов и любви к прикосновениям Тодороки. Мидории совсем не больно, правда-правда, когда Шото изредка и случайно может коснуться его в толпе людей (конечно, он сразу же одёргивает руку и жалобно смотрит на появляющийся ожог), ведь это Шото — его прикосновения Изуку готов терпеть вечно, но Тодороки всё равно просто идёт рядом от слова «нетрогайнекасайсяменяИзуку». Мидории было семь, когда вместо долгожданной причуды врачи обнаружили эту необычную (читать: ёбаную и разрушившую его жизнь) болезнь, и, да, это, конечно, объясняло то, что после побоев Каччана Изуку обнаруживал не синяки да ссадины, а чертовски страшные волдыри (сначала он списал это на квирк Бакуго) и до ужаса отвратительные рубцы. Мидории было десять, когда всё тот же врач-омега определил его вторичную половую принадлежность, и Мидории было пятнадцать, когда он встретил своего альфу и был готов завыть от осознания того, что так давно желаемые прикосновения будут даровать не сладостную негу, а обжигающее (ха, ирония) чувство ненужности. Мидории не семь, Тодороки не восемь, Бакуго не шесть; тактильная аллодиния от Мидории Изуку возрастает в арифметической прогрессии, и в одиннадцать Изуку не выходит из дома без перчаток. В восемнадцать Изуку перестаёт быть Изуку и становится Деку, Каччан — Бакуго, а Тодороки всё ещё остаётся тем самым Шото, который заваривает с утра кофе (холодный, ведь горячего Мидории хватает с самого детства) и терпеливо ждёт, пока Деку осторожно натягивает на себя перчатки и проверяет костюм на наличие дыр. Деку омега, Тодороки альфа, Деку переживает, что Тодороки он противен, а Шото в ответ не может коснуться его во время течки, потому что Деку будет больно, очень-очень; Тодороки не хочет быть причиной возникновения боли у Изуку, а потому каждые три месяца сидит в самой отдалённой комнате их квартиры с ватными затычками в носу и наушниках (альфа внутри него просто рычит, когда даже сквозь громкую музыку, которую раньше слушала Джиро, слышатся болезненные (и не очень) стоны) Изуку чуть больше двадцати, Тодороки всё так же заваривает ему кофе с утра, они вместе отправляются на патруль, а потом костюм Деку горит-горит-горит, а сам Мидория кричит-шипит-плачет, потому что боль от ожогов просто адская (Тодороки знает), Бакуго (Тодороки потом скажет ему и его отряду «спасибо») с какой-то особой яростью подрывает пытавшихся улизнуть ото льда Шото злодеев. Мидория лежит на влажной (в экстравазате) земле, от защитного костюма осталось лишь жалкое напоминание; Мидория шипит и спешно вытирает слёзы, Тодороки кружит вокруг него, словно коршун вокруг своей добычи, да только приблизиться не может, потому что это Деку, его омега, ему больно (очень), Шото видит появляющиеся и пропадающие ожоги по всему телу и завыть от безысходности хочет. Изуку говорит «Обними меня», а Тодороки только вздыхает и украдкой вытирает щёки, тянется к нему и тут же одёргивает себя, просит Яойрозу сделать что-то вроде одеяла и укутывает в него Мидорию, поднимает на руки и старается держать как можно дальше от своего тела, но Изуку жмётся к нему так сильно и крепко, смотрит жалобно-жалобно, шепчет «пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйстаШотообнимименя», и Тодороки впервые не знает, что делать; сущность альфы требует невозможного — касаться-касаться-касаться, а сущность Шото говорит защищай-не-трогай-терпи, и Тодороки застывает на месте, пока Бакуго изо всех каччановских сил не хлопает его по спине и не отправляет далеко нахуй (читать: вали домой, Двумордый, твоя принцесса сейчас коньки прямо здесь отбросит, мне хватает трупов) Изуку всегда говорил, что Бакуго не плохой, совсем нет (Бакуго в это же время фыркает и замахивается), Тодороки вообще не верил в эту чушь, но сейчас, когда тактильная аллодиния решила-так добить Изуку (его Изуку, какого чёрта?), Шото не знал, что делать, и шепчущий в бессознании Мидория не помогал ни капли. Изуку шепчет, тянется к Шото и шипит-плачет-бьётся о пол, ожоги становятся больше, а Тодороки не может даже обнять его, потому что одеяло слишком маленькое, Мидории больно, Шото больно, но не настолько. Изуку говорит «Поцелуй меня», Тодороки чуть не плачет «Тебе будет больно», Мидория улыбается слабо (морщится, вообще-то) «Мне и так», Шото отползает в угол и прижимает к себе колени, не в силах смотреть больше на то, как Изуку извивается на полу и от этого страдает ещё больше. Течка, наступившая так невовремя, давала о себе знать спазмами и несдерживаемым желанием касаться, только Деку (как обычно) старался не двигаться, потому что ожоги, потому что больно, потому что Шото хуже (намного) Утро наступает незаметно и быстро, потому что Тодороки просыпается от влажного давления, Мидории не больно (читать: адски), а ещё они горят-горят-горят (Изуку — в прямом смысле) о б ж и г а ю щ е Потому что Тодороки отталкивает Изуку и с ужасом смотрит на сгоревшие до мяса губы.