Коляда, коляда, отворяй ворота

Чем ближе было Рождество, тем более грустным становился Баки. Не то чтобы обычно он искрился от веселья, конечно, но легкий налет готичной угрюмости — это одно, а вот такое вот “зависание” со взглядом, устремленным в одну точку — совсем другое. — Эй, Бак, — Стив тронул его за запястье живой руки, пытаясь вывести из этого странного состояния. — Что с тобой? Хор звонких детских голосов, выводивший рождественский гимн из их детства, и правда поднимал в душе взвесь из светлой грусти, ностальгии и вместе с тем — радости. Баки был с ним. После всех лет в разлуке, после всего, что им пришлось пережить — вместе. Баки не ответил. Постоял, уставившись куда-то на верхушку большой ели, украшавшей холл Macy’s, куда они пришли купить подарки к Рождеству, как всегда — в последний момент, разделяя с остальными радостными и озабоченными людьми рождественское настроение, скидки и очереди, потом совершенно бесстрастно пожал Стиву ладонь и двинулся к сувенирной лавке, чуть наклонившись вперед, будто шел драться. Будто снова услышал коды. — Бак, — Стив обеспокоенно догнал его, развернул за плечо к себе, и они застыли посреди пестрой шумной толпы, как два обломка скалы посреди бушующего моря. — Что случилось? Баки дернул головой, будто пытаясь сбросить удавку с шеи, а потом взгляд его чуть потеплел. Он кривовато улыбнулся половиной рта, взглянул на губы Стива, провокационно опустив ресницы, заставляя тут же забыть обо всем на свете, и положил руку на поясницу, встал еще ближе. Стив чувствовал тепло его тела, будто тут, в толпе, они были одни. — Все хорошо, — мягко произнес Баки. — В той лавке я видел отвратительно вычурный браслет. Считаю, он будет отлично смотреться на тонкой ручке Нат. — Она рассердится, — ничуть не сомневаясь в своей правоте, ответил Стив, с трудом, правда, концентрируясь на теме разговора — мягкие, чувственно изогнутые губы Баки были слишком близко. Преступно близко. Но целовать своего любовника в сердце Нью-Йорка на глазах у ошарашенной публики Стив все еще считал неприемлемым, а потому нехотя отстранился. — Проверим? — усмехнулся Баки, и глупое сердце Стива, сделав болезненный кульбит, забилось счастливо и часто, отстукивая только “да, да, да”, о чем бы Баки ни спрашивал. А потому он кивнул. Может, вдвоем с Баки они и справятся с рассерженной Наташей, принимавшей в подарок только полезные вещи. Красивые она всегда покупала себе сама. Они проходили до самого вечера, так и не купив подарок Тони. Тони вообще невозможно было что-то подарить, а потому Стив, наконец, сдался. В кафешке, куда они зашли поужинать, тихо играла “Jingle Bells”, и Баки снова ненадолго “провалился”, но принесенный официанткой гигантский бургер, больше походивший на автомобильное колесо, быстро привел его в чувство. Стив обеспокоился не на шутку. Даже делая скидку на то, что они оба изменились с тех пор, как у них не было секретов друг от друга, приходилось признать, что поведение Баки тянет на “странно” и на “очень странно”. — Помнишь миссис Уайли? — спросил Стив, когда Баки, откусив от своего мегабургера, пришел в добродушное настроение. — Угум, — отозвался Баки. — Ты был просто херувимчиком, когда пел в ее хоре. В белой хламиде, со свечкой в руках. Ивань Сатанин тогда подсветил тебе уши свечками. Те просвечивались, как розовые паруса крошечного брига. Было смешно, но я все равно вздул его прямо за церковью сразу после службы. — Задира, — усмехнулся Стив, вспоминая тот Сочельник. Им было лет по семь-восемь. Стиву нравилось петь в детском хоре, а Баки туда не брали, потому что тот вел себя ничем не лучше, чем тот самый “Ивань”, и редкая репетиция не заканчивалась тем, что его били линейкой по рукам за очередную потасовку. — Вот кто бы говорил, — хмыкнул Баки и снова замер: зазвучал еще один гимн, достаточно старый, чтобы они помнили его еще без современной аранжировки. — Отец Иероним служил в нашей церквушке до середины семидесятых, — зачем-то сказал Стив, и Баки отмер. Улыбнулся по-настоящему: тепло и чуть грустно. — А мы живы, — тихо произнес он, и Стив ответил: — Да. Люблю тебя. По лицу Баки пробежала короткая судорога, будто, спустя почти год после реабилитации, он все еще считал, что любовь — это не для него. — А я тебя, — Баки подпер щеку металлической ладонью и снова посмотрел на Стива. Так, будто они были одни. Будто можно было отложить ужин и уйти в спальню. Быть только друг для друга. Как когда-то. Как в их последнее Рождество сорок четвертого, когда они впервые решились на что-то существеннее неловких поцелуев и стыдливых ощупываний сквозь одежду. Внутри разлилось тепло от осознания, что они вместе. Как не могли быть тогда. С общим домом и друзьями, от которых не нужно прятаться. — Поехали домой, — решил Баки, в несколько больших укусов приговорив мегабургер и кинув на стол пятьдесят долларов — две своих недельных зарплаты до войны. — У меня планы на тебя. Большие планы. Смеясь, они вышли на улицу, прямо в серые сумерки, и Стив, пропустив Баки вперед (“Я знаю куда ты смотришь, мелкий. Продолжай”), на мгновение прижал ладонь к его пояснице. Просто потому что мог. Если бы он знал, чем закончатся такие вот странные “провалы” у Баки, он отвез бы его не домой, к елке и индейке, а к доктору Брайну. Хотя это вряд ли бы что-то изменило. *** — Что с ним? — спросила Наташа, едва переступив порог. В руках у нее была огромная плетеная булка круглой формы, украшенная цукатами, искусно выполненными розочками из теста и посыпанная сахаром. — Kalach, — Баки вышел из странного оцепенения, встряхнулся даже, как долго пролежавший на холодной земле пес, и глаза его холодно блеснули. — Rojdestvo. — Бак, Новый Год уже наступил. Неделю назад, — напомнил не на шутку встревоженный Стив. — Это у тебя наступил, — хмыкнула Наташа, проходя на кухню и принимаясь устраивать kalach на самом большом блюде, найденном в шкафу. — А в России сегодня Сочельник, а Новый Год тринадцатого наступит. Сейчас все колядуют, в гости ходят, подарки носят и желают урожая богатого, достатка в доме и мира в семье. — Коляд… что? — спросил Стив. Наверное, именно это и было ошибкой. Баки взглянул на kalach, но странно, исподлобья, как на врага. Как в бытность свою Зимним Солдатом смотрел на Стива. Не то чтобы воспоминания о том времени улучшили и без того паршивое настроение, конечно, но чего Стив не ожидал, так это того, что Баки скажет: — Режим “kolyadki” активирован. Стив хотел его удержать, но странно бледная Наташа предупреждающе вцепилась ему в рукав, и Баки прошел мимо: решительно и неотвратимо. Как шел на самого Стива совсем недавно, чуть больше полутора лет назад. Как Судьба. Как неотвратимый pizdets. — За ним, — только и произнесла явно замалчивающая важную информацию Наташа и взглянула на часы. — Четыре пополудни. До первой звезды не так уж долго. — Что? — только и спросил Стив, которого она уже волокла из кухни в прихожую. — Рождество, Роджерс. Рашн традишн. Из их спальни вышел Солдат во всем своем убийственном великолепии: тактическая краска густым слоем покрывала области вокруг глаз, заходя на виски. Плотная кожаная куртка, лишь выглядевшая затертой, а на самом деле являвшая собой чудо инженерной мысли, была застегнута на все кнопки, оставляя на виду левую руку, которую обычно Баки прятал, во всем ее хищном великолепии; плотные штаны с огромным множеством карманов и тяжелые берцы, начищенные до блеска, завершали образ “Зимний к бою готов”. На правом плече готового ко всему Баки болтался пустой черный мешок на лямках. — Готов колядовать, — четко выговорил Баки с грубоватым русским акцентом, видимо, даже сейчас понимая, что не в России. — Наташа? — позвал Стив, и Баки перевел на нее взгляд светлых на черном фоне краски глаз. — Приступай, Солдат, — усмехнулась та, моментально упаковываясь в замшевые сапоги на высоких каблуках, которыми — Стив точно знал — легко могла выколоть глаз человеку, выше нее на добрый фут. — Начни со знакомых адресов. — Ист-Виллидж, — решил Баки и, просочившись на кухню, чем-то там загремел и зашуршал. — Могу я узнать, что происходит? — обуваясь, спросил Стив у Наташи. — Ничего, что грозило бы массовыми убийствами или хотя бы беспорядками. Разве что у кого-нибудь шаблон разорвет. — Шаблон? — переспросил Стив, гадая, будет ли он когда-нибудь понимать ВСЕ современные отсылки. — Расслабься и получай удовольствие, — посоветовала Наташа и поправила волосы перед зеркалом. — И не удивляйся. Хотя это вряд ли. Баки не пустил за руль ни Стива, ни Наташу. Быстро вывел их джип из гаража, влился в поток машин и понесся на предельно допустимой скорости к Бруклинскому Мосту. До добротного дома, стильно украшенного к Рождеству, они долетели за двадцать минут, не попав ни в одну пробку, несмотря на то, что был вечер субботы. Припарковавшись на подъездной дорожке, Баки поправил на плече мешок, выбрался из машины и поднялся на крыльцо с таким видом, будто действительно был на задании. — Коляда, коляда! Открывай ворота, — проревел он по-русски и стукнул обрамленным венком дверным молотком три раза. — Ты подай пирога, хлеба кусочек, сметаны горшочек! Дверь открылась, в появившемся на пороге взлохмаченном человеке Стив с ужасом узнал Брока Рамлоу. Судя по состоянию его волос и отпечатку подушки на лице, он либо только что лег и успел задремать, либо только проснулся. В лицо Рамлоу полетела полная пригоршня кукурузных хлопьев. Тот сморгнул крошки, ощутимо зверея, но Баки, будто не замечая этого, продолжил: — Не подашь пирогов, — с угрозой произнес он, — Напускаем клопов, тараканов усатых и зверей полосатых! — Что. Нахуй. Происходит? — резонно спросил Рамлоу. В повисшей тишине с его волос на плечи, обтянутые черной футболкой с надписью: “Я с этим парнем ——>”, падали желтые глазированные лепешечки быстрых завтраков. Белая стрелка на его груди указывала куда-то вправо, и именно с той стороны появился Роллинз в такой же футболке, только со стрелкой, указывающей на Рамлоу. Он отряхнул волосы своего любовника и перехватил его поперек груди, когда тот готов был хлопнуть дверью перед незваными гостями. — Погоди, — коротко сказал он, посмотрел на хлопья под ногами и улыбнулся — скупо и страшно. — Пусть проходят. — Коляда, коляда! — продолжил Баки, когда хозяева устроились на диване в просторной гостиной, Стив остался у двери, а Наташа ухмылялась из глубокого кресла чуть поодаль. — Ты подай нам пирога, или хлеба ломтину, или денег полтину, или курочку с хохлом, петушка с гребешком! — Чего это он? — спросил Рамлоу, который, насколько Стив знал, понимал из русского языка только нецензурную лексику. Роллинз же был, как раз, славянистом. Знал и русский, и украинский, и польский, чем всегда немало удивлял всех, плохо его знавших. — Просит еды и денег, — перевел ему Роллинз и добавил: — Русская традиция. Рамлоу вздохнул и откинулся на спинку дивана, сложив руки на груди. — Время идет, а нихуя не меняется, — глубокомысленно заключил он. — Ну и чего? Баки, словно только этого и ждал, продолжил: — Тяпу-ляпу, скорей дайте коляду! Ножки зябнут, я домой побегу. Кто даст, тот — князь, кто не даст — того в грязь! — Он же не шутит? — поинтересовался Рамлоу, которому Роллинз все перевел. — Русская традиция, — повторил его любовник и, покосившись на Романову, пошел на кухню. Вернулся оттуда с палкой салями, упаковкой булок для хот-дога и десятью долларами. Молча засунул это все в подставленный мешок и, хмыкнув, вдруг поклонился, едва не коснувшись вытянутой рукой пола. Наташа в кресле прыснула со смеху и плавно поднялась на ноги. — Барнс, — мурлыкнула она, — подхватывай. И они красиво запели на два голоса: — С Рождеством святым вас, люди! Мир да лад у вас пусть будет, Чтобы горя вы не знали И в богатстве пребывали! Рамлоу с дивана зааплодировал, потом поднялся, вытащил из кармана Роллинза кошелек и отдал еще пятьдесят долларов лично Наташе. — С Рождеством, — на ломаном русском произнес он, и продолжил, уже по-английски: — Классный концерт. В следующем году придете? — До следующего года, — ответила Наташа, отбирая у него деньги и растягивая губы в улыбке из разряда “обольщение”, — еще дожить нужно. — Вам на Брайтон, — посоветовал Роллинз, оттесняя их к двери, — там вас с распростертыми объятиями примут. Распрощавшись, они ушли, Рамлоу, перед тем, как закрыть дверь, жестом спросил: “Порядок?”, и Стив кивнул. Что он мог еще сказать, чувствуя себя актером театра абсурда? — На Брайтон, — приказала Наташа, когда Баки устроился за рулем, кинув мешок с награбленным Стиву на колени. И они поехали. Никогда еще Стив не проводил время одновременно настолько странно и весело. Через час подарки не влезали в багажник. Стоило им постучать в первый попавшийся дом и пережить первый шок хозяев (вызванный одновременно видом Баки, его безупречным русским и наличием за левым плечом аж самого Капитана Америки), как их приглашали в дом, иногда обзванивали соседей, рассаживались широким кругом и подхватывали. Наташа и Баки стали звездами вечера. Они обошли ровно один квартал. За четыре часа. С песнями. С перманентно разрастающейся труппой артистов, потому что многие хотели к ним присоединиться и в конце концов присоединялись. — Это называется vertep, — просветила Стива Наташа, когда один бодрый дед, говоривший на причудливой помеси украинского и польского, достал откуда-то самый настоящий tulup и, вывернув его шерстью наружу, изображал в их любительской постановке черта. Кто-то носил звезду на длинной палке, а женщины, повязав яркие платки, очень красиво пели многоголосье. В итоге Баки счел свою миссию выполненной, когда народные гуляния приобрели небывалый размах. Отовсюду слышалось пение, русская, украинская и еврейская речь. Дети кричали на удивительной мешанине всех этих языков с английским, и Стив вдруг почувствовал себя дома. В довоенном разноязыком Бруклине, еще не остепенившемся, не натянувшем на себя скучный панцирь респектабельности и сытого спокойствия. — Я тебя люблю, — сказал он, поцеловав Баки в висок, и тот вдруг улыбнулся совсем как раньше, лукаво и без тени грусти. — Спасибо. — Обращайся, мелкий. Они стояли чуть в стороне, взявшись за руки, у их ног лежал в который раз туго набитый мешок, а на весело переливающейся огнями улице люди, смеясь, водили horovod, ожидая появления первой звезды, совершенно невидной в свете огней большого города. Радость бытия. Пожалуй, это была именно она. Ровно до того момента, как у Стива зазвонил телефон. — Что происходит, Роджерс? Вы с Холодным Сердцем и Красной Угрозой там веселитесь? И без меня?! — Тони. — Что, “Тони”? Ну что “Тони”? Приезжайте ко мне... как это вы там называете? Джарвис? — Колядовать, сэр, — подсказал искин. — Вот это. И, Роджерс? — М? — На следующий год я в доле. Стив, рассмеявшись, положил трубку и поднял лицо к темному небу. Прямо над ними с Баки сияла Рождественская Звезда, будто обещая, что все будет хорошо. И впервые в новом веке Стив по-настоящему в это верил.