ликорис

у аято в легких расцветает ликорис; пускает липкие корни глубоко, запутывается среди костей и гниет меж сосудов. и аято рад бы вырвать его окончательно, обломать все стебли и выплюнуть горькую траву, но задыхается, задыхается, видит _его_ и ещё раз задыхается. у киришимы всего секунда на раздумья, две на какжевыменявсезаебали вздох и вечность на ему же и непонятные эмоции, которые так и остаются неразгаданными манускриптами посреди рассыпающихся каменных плит. аято хочет что-то сказать, открывает и закрывает рот, давится вздохом и смотрит, смотрит, смотрит, прикрываясь за своим извечно высокомерным лицом, прямиком в спину спереди. аято говорит, что ему хочется ударить канеки, и задерживает взгляд на его волосах, родинке где-то у уха, обветрившихся губах и тонких пальцах, после чего ещё долго ругает себя. нельзя. нельзя. нельзя. нельзя. у канеки волосы выглядят уложенными и послушными, даже какими-то непозволительно мягкими, и аято думает, что они, вообще-то, абсолютный противовес его собственным — вечно растрёпанным. киришима зависает в прострации, за что получает лёгкий тычок в бок от кена и нечитаемый взгляд, но концентрироваться не собирается. потом. у аято губы кривятся в подобии болезненной гримасы, он кашляет долго и сухо; ему кажется, будто легкие вот-вот свернутся в трубочку и выйдут вместе с белыми окровавленными лепестками. киришима подбирает под себя колени, утыкается лбом в потертые джинсы и жмурится до пляшущих пятен перед глазами. легче не становится. киришима сплевывает себе в ноги желчью и лепестками с красными вкраплениями. он даже не знает, бывает ли цветок таким, или это его собственная кровь. по брызгам, оставшимся на полу, киришима делает вывод, что ликорис далеко не от природы двуцветный. мальчик сжимает в ладони свою футболку и думает, что переломанных тогда костей было недостаточно — лучше было и вовсе убить. он борется со своим юношеским максимализмом и молчит, стискивая зубы, утыкая глаза в пол. канеки сказал тогда: «тоуке-чан было больнее». ничего подобного. в наушниках играет какая-то рок-группа, аято даже не знает ее названия, и музыка заглушает шум вокруг — крики, разговоры, машины и кашель. кофе, оставшийся в чашке, холодный и до одури отвратительный, но киришима осушает все за раз, смотрит в окно и думает, что он, мать вашу, какая-то героиня чертовой мелодрамы. у него из головы не выходит один человек, который прямо сейчас стоит за барной стойкой антейку и разговаривает с его, аято, сестрой. болезненный укол ревности тычет где-то на периферии сознания, когда киришима думает, что он, в принципе, может прямо здесь откинуть копыта — приступы снова дают о себе знать. аято старается подавить это; хлопает себя по грудной клетке, зажимает рот рукой и сдерживает слезы, слишком неестественно скрючившись над столом. но не подавляет. ликорис охапкой осыпает пол, кривые брызги крови пачкают одежду и руки. у аято две секунды на замешательство, ещё столько же на сборы и бесконечность — на столкновение с обеспокоенными глазами кена, подле которого стоит не менее растерянная тоука. ему горько и странно, тревожность липкой паутиной оседает где-то на дне желудка, разливаясь по организму чувством стыда и злобой на свою беспомощность. аято уходит молча, не ждёт вопросов и не оборачивается, потому что так — лучше. ему неизвестно, кому же будет лучше от этого, но упрямо продолжает верить, что сделал все правильно. он справится. аято смотрит на букет полевых ромашек, стоящий в стеклянной банке на пыльной тумбе его комнаты, и надрывно улыбается, вытирая с уголка рта запекшуюся кровь. — тоука, я люблю ликорис, знаешь? — канеки почти шепчет, в последний раз роняя с губ мелкие ромашковые лепестки, и просит киришиму-старшую взять его смену на себя. у него ещё осталось незаконченное дело.