Мы есть эгоизм

- Любовь – это сделать кого-то частью своего эгоизма. Веном выдал это так внезапно, что Эдди даже намыливаться перестал. Деля одно тело на двоих, очень легко засечь некоторые изменения. Например, влюблённость: это ведь, по сути, просто дисбаланс гормонов. Причём всё нарастающий, насколько мог заметить Веном. День ото дня. - В смысле? Ты почему об этом заговорил? – Эдди привычно приподнял руку ладонью вверх, и вдоль неё, ласкаясь к мокрой коже, заструились тяжи черноты. Влечение человека к особи противоположного пола (Энн, её имя – Энн) – в какой степени это чистая привязанность, а в какой – просто инстинкт размножения? Маниакальное желание Венома, чтобы Эдди был счастлив, – в какой степени может считаться альтруизмом? Учитывая синхронизацию их ощущений и эмоций… Сложный вопрос, но ведь ванная не зря у людей считается местом для блестящих идей! - Задумался о природе влечений и привязанностей, Эдди. – Небольшой частью – глаза да зубастая пасть – Веном возник над ладонью, отражаясь тёмными бликами в пузырьках мыльной пены. – С одной стороны, тебе плохо, когда другому плохо, и хорошо, когда другому хорошо, а с другой – не хочешь отпускать. Даже туда, где ему лучше. Обескураженно кашлянув, Эдди потёр себе мочалкой плечо – и симбиот, аккуратно забрав её из неловких пальцев, продолжил дело сам. - Ты к чему это теорети… зируешь? – настороженно-непонимающий голос прервался на полуслове, когда пенный след протянулся от плеча наискось по груди. Не только синтетической сеточкой мочалки, но и шёлковым скольжением гибкого чёрного щупа. - К тому, что мы вернём твою Энн, – пояснил Веном уже увлечённее, продолжая гладить – куда больше собой, чем пенной мочалкой – чуть прогнувшуюся грудную клетку, поджавшийся живот… – У меня есть пара идей! - Д-да уже как бы… – запнулся Эдди; освободившаяся от мочалки рука, так и не успев опуститься, дрогнула от мимолётно-ласкового прикосновения к уже совершенно твёрдому маленькому соску. Короткий сдавленный выдох, волна дрожи – устоял, не согнулся. - Дисбаланс гормонов, напряжение, повышенная возбудимость… – ворковал симбиот, медленно оплетая всё, что не оглаживал сейчас мочалкой: плечи, спину, ноги… – Чтобы продолжать эффективно функционировать, нужно получить желаемое. - Ты говоришь какую-то дичь, – прошептал Эдди обречённо – с чем-то слишком уж похожим на сладкий ужас, на предвкушение недопустимого. – И творишь тоже… – и чуть приподнял подбородок: маленький, но такой трогательный знак доверия и принадлежности. Открытую шею мягко захлестнул язык – нагретый до тридцати девяти градусов, чтобы было приятнее; протянулся наискось, выщупывая всей поверхностью острые уязвимые хрящики гортани. Стон скорее ощутился вибрацией под языком, чем прозвучал – в глубине хрупкого до невозможности горла. - Нррра-авится, Эдди… – гладкие боковины зубов вжались в ухо – одновременно с обжигающе-горячим выдохом. - Мы уже говорили об этом, Ви, – Эдди нервным движением перехватил щуп с мочалкой, стремившийся всё ниже, и тот ласково обвил запястье, погладил горячие синеватые жилки с внутренней стороны. – На человеческом теле есть… участки, от воздействия на которые бывают… эффекты… – он ещё пытался говорить терпеливо и доходчиво – пока по спине расползалась всё шире сетка смолянистых тяжей. Мягкий нахлёст по ложбинкам между дрогнувших рёбер – почти невесомые изучающие поглаживания по контуру мышц груди – и простодушно-вкрадчивый вопрос: - Вот такие участки, Эдди?.. - …Н-не всегда уместные эффекты, чш-шёрт, зачем ты… Он осёкся, дёрнувшись, в ответ на более настойчивую ласку: нажать и перекатить в мягкой хватке такой до невозможности нежный комочек, затем и второй. Упустил неожиданно жалобный растерянный стон, пошатнувшись – уже даже не пытаясь помешать происходящему, задержать руками ещё какую-то часть симбиота: тот просто оползал вниз сразу десятком тягучих потёков, захватывая собой всё больше горячего влажного тела. - Хотя бы временная передышка, милый, – мурлыкнул Веном. – Разрядка от нервного напряжения… Если Эдди и хотел протестовать – не протестовал. Только крепко зажмурился, затаив дыхание, да пальцы сцепились с оплетшими их чёрными петлями – пока такие же извивы черноты струились вверх по бёдрам, вздыбливая волоски; по внутренней их стороне – вызывая всё более явную дрожь разъезжающихся коленок… Наконец – задохнувшийся всхлип и совсем беспомощный трепет: здесь температура выше, кожа нежнее и тоньше, и интереснее структура тканей под ней – быстро меняющих твёрдость до почти костной, стоит только погладить… обвить… сжать. Резкий вдох – кулаки порывисто стиснулись, запрокинулась голова; сдавленный стон – почти болезненный, почти испуганный… - Больно, Эдди?.. – обеспокоенная зубастая морда ткнулась в лицо, почти вплотную к зажмуренным глазам. - Н-не больно… – едва слышно, на выдохе – и пара коротких, неосознанных поёрзываний в ослабшей хватке. Чуть сжать – изогнулся; огладить проступившие тазовые косточки, напрягшиеся мышцы над ними – увлекательно-чувственное существо, проявляющее силу… И слабость одновременно – в ответ на первые нежные поглаживания: по телу пробежалась дрожь, ноги подогнулись – и плавно, бережно чёрная сеть усадила настороженно замершего человека на дно ванны, не прекращая ласкать. Весь напряжённый в цепкой хватке, Эдди опустил взгляд на то, что творил симбиот; смотрел, подрагивая, сопя всё заполошнее… Наконец крепко зажмурился со стоном – и Веном, огладив кончиком языка его шею снизу вверх, приподнял лицо за подбородок. Драгоценный Эдди: блаженство в изломе бровей, в наморщенных веках, в половинке почти страдальческого оскала – как боль, как мучение. И, поймав наконец его взгляд, симбиот не удержал восхищённый курлычущий звук: столько наслаждения, доверия – почти любви! Если люди, лаская друг друга, смотрят так же – понятно теперь, зачем они это делают: ведь у них не бывает симбиоза, они не чувствуют напрямую удовольствие друг друга… Беззащитный, безумно трогательный – весь: от взъерошенной мокрой макушки до поджавшихся пальцев на ногах; подаётся бёдрами навстречу прикосновениям, хватает воздух ртом… Приоткрытые пухлые губы – осторожно погладить кончиком языка: шёлково-нежные, очень мягкие. Поворот головы навстречу – отчаянно зажмурясь – поймал: трогательно-крохотный язычок человека скользнул вдоль языка симбиота, губы обхватили сколько могли… - Ррршш!.. – гибкая масса дрогнула, прижимаясь плотнее, заскользив по всему телу; всплеснулись тут и там мелкие всполохи черноты – от восторга, от этого невероятного ощущения: маленький островок влаги и жара – так и захлестнуло нежностью и обожанием… Эдди хватал его жадно, ненасытно, вцепившись; отчаянно-упоённые стоны сквозь ласкающий его язык симбиота – приглушены до полной беспомощности. Будто у гибнущей, удушаемой жертвы – но он всё же дышал, горячо-заполошно-рвано, Веном ловил это сопение так же упоённо, как каждое движение маленького язычка в такт его поглаживаниям. Кажется, именно так люди целуются друг с другом: втягивая, нежно посасывая… Симбиот отстранился, когда вместо стонов осталось только тихое сипение – когда губы, так увлечённо обхватывавшие его язык, беспомощно замерли приоткрытыми. Эдди весь трепетал, зажмурясь, запрокинув голову – беспомощно распластанный в сетке чёрных тяжей… - Ну что, милый, выживешь до того момента, как вернём Энн?.. – Веном откровенно любовался им, ни на секунду не останавливаясь: касания – скользяще-нежные, то короткие и дразнящие, то упоённые, неотрывные. - Не-е-ет… – выдох с протяжным стоном напополам, тело колотила дрожь – всё крупнее и откровеннее. - Почему, Эдди? – в рокочущем голосе – искренняя тревога, искреннее огорчение; антрацитные петельки, разжав ласкающую хватку, всползли вверх по животу. – Не нравится?.. В ответ – жалобный сдавленный возглас, почти скулёж; пальцы вцепились в тягучую черноту симбиота на собственных рёбрах, пытаясь соскрести, потянуть вниз: - Нет! Пожалуйста! Продолжай, продолжа-а-а-ай… Рывок вниз, обвитие – сразу с трёх сторон, сплетаясь, – вверх! До блаженного глухого выдоха, сладкого почти до боли – когда петельки, пульсируя, соединились там, где чувствительней всего. - Так почему не выживешь до возвращения Энн?.. – озадаченный мурк на самое ухо – не прекращая медленных, упоительных поглаживаний. Волна дрожи по напряжённому телу – застрявший в глотке вдох; краешек горячего пунцового уха вопросительно тронул язык: раз, другой… - Эдди? - Чш-шёр-рт… Не… не выживу… не будем… в-возвращать н-не будем… – рвано, сквозь перебитые коротким постаныванием выдохи. - Почему?! – Веном удивился несказанно: вся масса, что поддерживала Эдди на весу, пошла рябью, сжав его чуть сильнее – сдавленный «ох» в ответ. – Мы же так сильно хотели этого! - Н-не хоти-им!.. – выкрик сорвался в вой, стиснутые кулаки бессильно дёрнулись в упругой хватке – не от возмущения, от того, как тонкий нежный щуп пошёл чуть дальше, чем вибрирующе оглаживать налито-глянцевый рельеф. – А-ах!.. Чт-то ты… да, да-а-А!.. – задыхающееся бормотание вслед за осторожным скольжением внутрь; вскрик – в такт первым двум коротким подёргиваниям. - Почему не хотим?! Опасно-увлечённый щелчок над ухом, широкие поглаживания снаружи – синхронно с нежным тонким скольжением внутри, глубоко, так пугающе глубоко, что ужас мелькнул где-то на периферии сознания, да обрывки статьи о затейниках, которым приходилось разрезать мочевой пузырь после таких игр… Пока всё сознание не заполнило единственное желание: чувствовать это не прекращая, сильнее-сильнее-сильнее… - Почему, Эдди?.. - Потому что… п-потому что… – он просто бестолково повторял это, не в силах закончить мысль – полуобморочно тающим голосом, сбиваясь, напрягшись весь в подрагивающую струнку, оплетенный пульсирующими чёрными тяжами… – П-пот-тому-у ш-шт… А!.. – оборвалось глубоким, чокнуто-упоённым вскриком – полупрозрачными потёками на скользнувшем наружу щупе; от зарябившей массы симбиота так и плеснуло вверх и в стороны чёрными всполохами – будто от выстрела дробью в расплавленный битум. – Я люблю тебя, я тебя люблю… я тебя люблю… я тебя люблю… Эдди повторял это лихорадочно, шёпотом, будто в бреду – выгибаясь в такт новым и новым, всё затихающим волнам удовольствия. В растерянно замершей упругой хватке, которая почти распалась на секунду – и тут же рывком оплела его в кокон. - Мой Эдди! – будто вой пикирующего истребителя – переполненный счастьем сверх самых чокнутых пределов; горячо сопящая морда влепилась в ухо, в щёку – вместе с пересохшим отчего-то языком. – Моя любовь… Обтечь его всей поверхностью, собирая последние отзвуки сладкой дрожи, пропитать насквозь – недостаточно! Драгоценнее, чем доверчиво обмякшее разгорячённое тело, – разве что любовь, неосязаемая где-то у него внутри: в голове? в сердце? – не долизнуть. Рябя и искрясь всей поверхностью, Веном бережно подобрал расслабленные конечности, приподнял Эдди над ванной, натянувшись между кафельных стенок антрацитным гамаком. Вплёлся между дрогнувших навстречу тёплых пальцев – обессиленно-тяжёлая рука приподнялась к губам, и Эдди так и забыл её там, прижав: глубоко дыша сквозь полусогнутые пальцы на блаженно рябящую массу симбиота. - Эй… что это?.. – приоткрыв глаза, он рассмотрел глянцево-чёрные тяжи, любовно обвившие ладонь: в толще каждого перемигивались едва заметные переливающиеся блики. – Искры эти разноцветные… Их раньше не было. Крохотные всполохи света медленно гасли один за другим, оставляя исконную мягкую черноту. И кажется, Эдди догадывался, как их в случае чего вернуть на место… - Эффекты, – многозначительно отозвался Веном и, ласково притёршись к его щеке, огладил языком ухо. – Уместные! Смешливо фыркнув, Эдди снова расслабился в упругой хватке, заботливо поддержавшей ему голову. - Логично же… – пробормотал, прикрыв глаза, в ответ на какие-то свои мысли. – Часть нашего эгоизма… часть нас. Что ещё может быть нужно?.. Счастливо курлыкнув, симбиот втёк тяжёлой зубастой башкой под расслабленную руку – в мягкие, полубессознательные объятия. И, встретив блаженно-сонный взгляд, объявил: - Поесть, Эдди. Нужно быстрее поесть!