I'll be your voice

А со мной нет ни нужных, ни нежных, Но стреноженные – со мной, Потому что я ангел в одеждах, Что завязывают за спиной. © аксолотль

***

Я стану твоим голосом. Он готов повторять это вечно, раз за разом, день за днем, пока не начнет хрипеть. Я стану твоим голосом. Питер — черный полупрозрачный призрак, закатное солнце, умирающее в окнах города. Глубокий взгляд чуть усталых карих глаз и бледная синева вен на белом запястье. Питер — прозрачное осеннее озеро/пахнущая мхом темная топь. Трясина, которая, затянув однажды, уже никогда не выпустит, сколько бы ты ни пытался вырваться. Вот только ты и не пытаешься, потому что... Потому что. Потому что не хочешь. Потому что не нужно. Питер — капли росы и огонь свечи. Время и безвременье. Мягкий голос виолончели — тихий, нежный и дрожащий. Голос, который никто, кроме Уэйда, не слышит. Питер смотрит так, что взглядом привязывает к себе намертво, не отодрать. А в карих глазах — холодная пустота, страшная, жуткая. Смотрит словно с изнанки мира через чужие зрачки, и голова идет кругом, а во рту появляется кислый привкус. Питер — тонкий стилет. Как один из тех, которые иногда Уэйду хочется вогнать между острыми ключицами. Аккуратно вжать острие в яремную ямку, медленно надавить, протыкая кожу, а после широко располосовать покрытое уродливыми (восхитительными) шрамами горло от уха до уха, так, чтобы невероятно горячая кровь залила мальчишескую грудь и прижатые к шее по-паучьи тонкие пальцы.

Может, хотя бы тогда Уэйд смог бы вживую услышать голос Питера?

Но вместо этого Уэйд неизменно стекает к ногам мальчишки, ластится под узкую ладонь и ехидно щерится разбитыми в очередной драке губами. И плевать ему, видит их кто-то или нет. На всё плевать, лишь бы бездна в чужих глазах все так же смотрела на него одного. Лишь бы все это — ему, для него, потому что жадный, злой и голодный. Потому что этот (все еще/уже не) ребёнок принадлежит только ему. Иначе никак. Нельзя. Иногда Уэйд хочет сдавить хрупкую шею, — к которой у него какая-то почти маниакальная страсть, — собственной ладонью, сминая гортань, растирая позвонки в пыль. Потому что тогда Питти точно не уйдет и не бросит его. Но что делать потом?

Мы просто убьем всех.

Всех?

Всех, до кого дотянемся.

Да, хорошая идея. Уэйд знает, где достать пластид и напалм, а с оружием и подавно проблем нет. У Уэйда много знакомых. Кажется, стоит взять себе идею на заметку. Да, точно. Так он и поступит. А потом, вероятнее всего, пустит пулю себе в висок. Но пока Питти не собирается уходить, верно? Поэтому пока можно всем телом впитывать его, прислушиваться к тихим шагам, шороху движений, негромкому дыханию и стуку сердца. Пока можно защищать, оберегать, лелеять. Цепляться за него, верной псиной сидя у ног, скулить под дверью, если его нет, и приносить тапки (или чьи-то головы), чтобы порадовать. Уэйд готов достать ему все, — только попроси, малыш, ты же знаешь, — деньги, оружие, драгоценности, да хоть рабов (Питти, ты точно уверен, что не хочешь?). Уэйд — злобный цепной питбуль, а поводок его — мальчишеская ладонь на загривке. И стоит Питеру захотеть... Уэйда боятся, но, на его взгляд, глупо бояться заряженного пистолета. Опасен тот, чей палец лежит на курке.