Проверка

***

      Маша сидела в приемной,  то и дело поправляя юбку, которая стремилась задраться. Она смотрела на часы, играла в телефон, рассматривала острые носы своих туфель, то и дело подмечая косые взгляды секретарши. Для полноты картины не хватало только начать грызть ногти, и она уже почти начала делать это, как вдруг вспомнила, что целый час сегодня сидела в салоне на маникюре. Да и вообще, не солидно как-то. — Алексей Львович, к вам. Секретарша раздраженно указала на Машу, когда в приемной появился молодой мужчина, застывший на полушаге. — Я говорила, что вы сегодня не… — Все в порядке, — тихо ответил мужчина, и заставил себя сделать шаг вперед, затем еще один и вот он уже протягивает ей руку, — здравствуй. — Я по делу, — она нервно тряхнула головой и из прически выбилась прядь, и он вдруг вспомнил то, что все эти годы пытался забыть. Все такая же беспокойная, но все ее буйство теперь сконцентрировалось в глазах. В огромных и серых, готовых расплескать слезы, если он не выслушает ее немедленно. — Проходи, — Алексей впустил ее в кабинет, и Маша вошла нетвердым шагом. А потом упала в кресло и это было похоже, как будто она запуталась в собственных ногах. — У тебя можно курить? Курить было нельзя, но он сказал, что можно. Она достала пачку тех самых сигарет, которые он не курил уже очень давно. И рот наполнился горькой слюной, потому что курить хотелось зверски, но утренние пробежки и пациенты с раком легких почти отучили его от этой привычки. Она затягивалась очень долго, но все так же не в себя. Она пыталась выглядеть невозмутимо, но не получалось. Пальцы дрожали и сминали сигарету, теребили ремешок сумки. И за внешним лоском, ногтями, юбкой и дорогими туфлями осталась та же Маша. И все это несоответствие чуть не взорвало Алексея. — Зачем пришла? — холодно и небрежно спросил он. Маша подняла на него глаза. А потом поднялась сама. И в одно мгновение обняла его, как маленькая, как тогда на кухне в их старой квартире на Березовой. И он, проклиная себя за слабохарактерность, обнял в ответ, так что у нее затрещали ребра, и она тихо охнула. У нее вечно трещали кости, и он нашел ее ладонь и сжал костяшки, будто проверяя на месте ли старая привычка хрустеть пальцами, а нащупал кольцо на безымянном пальце. — Зачем ты пришла? — повторил он растерянно. — Я запуталась, — прошептала она. — И решила запутать меня? — Тебя это касается. — Что именно? — не выдержал Алексей и оттолкнул ее прочь от себя, — ты ушла, привела мне кучу логичных объяснений, почему я тебе нахуй не сдался, а теперь, спустя два года, ты возвращаешься и думаешь… Я даже не знаю, что думаешь, Маш! Маша прямо смотрела на него. Он был готов кричать, метаться и заламывать руки, а больше всего хотелось схватить ее за плечи и встряхнуть. Невротичную, но холодную, как сраный кусок льда, который не тает даже в мае. Она молчала, и он хотел заполнить паузу. — Выходишь замуж? — А.. — она посмотрела на кольцо, словно удивляясь тому, что оно вообще надето на ее палец, — нет, думаю пока. — Зачем тогда кольцо взяла? — Понравилось. Алексей засмеялся. Зло и раздраженно, но в груди наконец-то забилось сердце. И если бы он не знал, что оно всегда там было и стучало, то подумал бы, что чертов насос очнулся от летаргии и понесся галопом за все упущенные года. Маша смущенно улыбнулась в ответ, показывая ямочки. Больно, очень больно воскреснуть и понять, что через минуту, через час, в тот момент, когда долбанная Маша закроет за собой дверь и уйдет — он снова умрет. — Так зачем ты пришла? — устало и вновь спросил Алексей. — Хотела проверить. Она подошла ближе и заключила его лицо в свои ладони. Они были потные и липкие, а пальцы пахли сигаретами, но ничего лучше он не чувствовал вот уже два года. Маша долго-долго смотрела, не мигая, гипнотизируя. А он сорвался и сорвал с ее пальца кольцо, жадно целуя побелевшие костяшки. Он целовал ее руки, намеренно избегая губ, но вот она шепнула «Давай же», и теперь уже он сковал ее лицо, жадно сминая потрескавшиеся губы. И каждый ее выдох — его вдох, и мир перестал быть серым, и она — такая живая и ускользающая. Жизнь снова встала на рельсы Американских горок, а по-другому с ней быть и не могло. Оторвавшись, он спросил: — Ну, и как? — Дрогнуло, — прошептала она и по щеке ее скатилась слеза.