tu me manques.

Данила лежал на кровати в своей спальне и, сжимая зубы, слушал, как его названный братик трахает за стеной очередную подружку, имя которой утром и не вспомнит. Он хотел оказаться на её месте, хотел наслаждаться ваниными поцелуями, хотел чувствовать его в себе. Даня уже два чертовых года в него влюблён. Слишком влюблён. Уже два года Даня не хороший мальчик, каким его раньше называли родители. Нихуя не хороший. Разве хорошие мальчики дрочат на своих почти что братьев в душе? Нет. А ещё хорошие мальчики не представляют себя под предметом своего сумасшествия, шепча в бреду его имя. Он повзрослел, изменился. Слишком изменился. А у Ивана всё, как обычно, охуенно — ходит, улыбается своей идеальной улыбкой и шутит обо всем. Но никто не знает, что под этой улыбкой скрывается боль. Ваня тоже был влюблён. В Даню. Но никто из них не признавался друг другу, потому что брюнет тот ещё идиот слишком горд — ему проще привести в дом какую-нибудь девушку из клуба и жёстко выебать, представляя на её месте Даньку, как сейчас. Ваня прекрасно знал, каково это, когда стоит не на главную красавицу потока, а на почти что брата, который ходит в одних, блять, боксерах по дому — дразнит. Вырос, изменился. А Данила скорее лизнёт ухо Петрова, чем признается Ване в своих чувствах. Вот у Андрея, кстати говоря, всё реально охуенно, ведь у него есть любимый человек — Сашка Сидоров, который сейчас учится в одиннадцатом классе. Но это не мешает им всё время быть вместе. Ивановы видят, как они счастливы, когда все гуляют компанией, и оба хотят так же. Хотят так же спать на одной кровати и обниматься, хотят спокойно целоваться на улице, плевав на окружающих. Хотят делать ещё много такой романтической хуйни, но почему-то не делают. Боятся быть отвергнутыми, непонятыми, но не знают правды. Светловолосый перевернулся на живот и начал кусать то подушку, то свои губы. Громкие женские стоны и крики, опять стоны, но уже Иванова… Ваня стонет не для него, не над ним, не с ним. Юноша даже не пытался отвлечься, а просто лежал и слушал. Данила думал, что он мазохист, раз так себя доводит, но ничего не мог с этим поделать. Когда стало более менее тихо, Даня встал с кровати, подошёл к своему столу и достал из верхнего ящика пачку сигарет с зажигалкой. Он открыл окно и закурил, отравляя свои легкие никотином. Раньше парень даже представить не мог, что будет вот так вот сидеть и курить в одиночестве, усевшись на подоконнике. Сейчас часа два или три ночи, во дворе никого нет, но из центра города слышится шум машин. На совершеннолетие мальчиков родители подарили им небольшую трешку в новом районе Воронежа. И с этим переездом всё кардинально изменилось: Данила начал курить, а Ваня стал больше пить в барах и клубах. Таким образом каждый медленно умирал, потому что оба проебали своё счастье, которое, кстати говоря, всегда находилось рядом. Из размышлений парня вывел прохладный ветер, задувавший в комнату, поэтому Даня потушил сигарету и бросил её куда-то вниз. Раньше на подоконнике стояла пепельница, но однажды Ваня спалил Данька и забрал и её, и сиги. — Не знал, что ты куришь… — А я не знал, что ты такой бабник, — ответил ему Данила, сделав акцент на слове «такой». — Какое тебе дело до моей личной жизни? — усмехнулся тот. — А это я забираю. Чтобы больше не курил, понял меня? — В мамочку поиграть решил? — А ты, я смотрю, вырос, язвить научился. — Представляешь, люди растут каждый день, но ты, видимо, исключение — всё такой же придурок, — спокойно закончил Данила, глядя прямо в эти, сводящие с ума, каре-зелёные глаза. Данила закрыл окно и упал лицом в подушку. Он прокручивал этот недавний разговор слишком часто в своей голове и не понимал, зачем наговорил Ване столько хуйни. В последнее время они не особо общались, максимум — в универе говорили о чём-нибудь по учебе и всё. Даня, если честно, вообще не понимал нахуя ему эти международные отношения, ведь планировал-то он совершенно другое, что-то связанное с компьютерами и технологиями. Но остался. Остался в Воронеже, в этом не таком перспективном как Москва городе, ради него. Данила понимал, что ему одному не выжить без Вани. Без его глупых шуток и подколов, без его идеальной улыбки, без н е г о. Данила долго не мог уснуть. Он ворочался, подкладывал руки под голову, обнимал одеяло, даже ходил воды попить, но ничего не помогало. Он уже было хотел овечек начать считать, но передумал. И всё-таки ему удалось уснуть под утро, часа в четыре.

***

Светловолосый проснулся от вкусного запаха, доносящегося, по всей видимости, с кухни. «Наверное, эта новая ванькина подружка готовить умеет», — пронеслось в его голове, но по пути в ванную Данила заметил, что женской обуви в коридоре нет. Ему это показалось странным, но увидев себя в зеркало, Даня ещё больше, мягко говоря, удивился, — синяки под глазами и искусанные чуть ли не до крови губы — ещё бы добавить расширенные зрачки и он станет похожим на наркомана какого-то. Умывшись холодной водой, чтобы точно проснуться, и почистив зубы, парень направился на кухню. Какого было его удивление, когда он увидел крутящегося около плиты Ваню. В их так называемой семье всегда готовил Данила. Иванов стоял в серых спортивных штанах и фартуке, и что-то тихо напевал себе под нос, иногда матерясь. — Ой, ты уже проснулся, — Иван заметил Данилу. — Садись, сейчас завтракать будем. — А я и не знал, что ты готовить умеешь, — Даня уселся на стул в углу кухни. — Ну, что-то, как видишь, могу, — ответил зеленоглазый, поставив на стол две тарелки с яичницей, а затем чай для Данилы и кофе себе. — Не хочешь сегодня со мной в клуб сходить? А то дома всё время сидишь… — Нет, наверное, — сказал тот, поедая приготовленное Ваней блюдо. — Извини. — Ну, ладно, — в его голосе слышалась некая грусть. — Данёк, а ты не заболел ли? Бледный какой-то, синяки вон под глазами какие, — продолжал юноша, изучая лицо напротив. — Всё в порядке, — не поднимая глаз, произнёс он. «Мда, восемнадцать лет парню, а врать так и не научился», — подумал брюнет, поджав губы. Остаток завтрака они провели в тишине, пока Ваня не бросил короткое: «Я в душ». Даня откинулся на спинку стула и вздохнул. Он пиздецки заебался. Иванов хотел закурить, но не мог — Ванечке же обещал. И поэтому Даня курил только на улице или в своей комнате ночью. Поставив посуду в раковину под предлогом «потом помою», Данила отправился в свою комнату. Где-то через полчаса хлопнула входная дверь и Данила остался один.

***

Данила не помнит, что его привело в спальню названного брата. Не помнит, что заставило лечь на его большую кровать, вдыхая запах ваниного парфюма — древесный акватический с оттенком пачули (он, конечно же, запомнил), и укрыться мягким одеялом. Юноша сам не заметил, как уснул. Данилу разбудил громкий шум в прихожей. Быстро прибежав туда, он увидел Ваню, который ебнул с тумбочки все вещи в попытках включить свет. — О господи… — из носа брюнета течёт кровь, губа разбита, а о костяшках лучше вообще молчать. А ещё от него пахнет алкоголем, но не сильно, что странно. — Можно просто Ваня, — хрипло отвечает тот, слегка улыбнувшись через боль, и Даня, блять, не понимает, как в такой ситуации он умудряется шутить. — Что произошло? — Данёк подхватывает зеленоглазого, чтобы он не упал и, перекинув руку через плечо, ведёт в ванную. — За девушку заступился. — Защитник хренов, — тихо произносит юноша, усаживая Ивана на бортик ванны, достаёт аптечку и начинает обрабатывать раны на его лице. Ваня шипит от неприятных ощущений, когда Даня дезинфицирует их перекисью водорода, и тот дует на них, как мама в детстве; а потом заклеивает ссадины пластырем. И всё это время Ваня внимательно наблюдает за Данилой, за каждым его движением, не отрывая глаз. Затем Даня ведёт парня в его спальню. Они сидят на ваниной кровати и Даня понимает, что даже сейчас, только при свете лампы на прикроватной тумбочке, лицо Иванова выглядит охуеть как красиво. Грёбаное, мать его, совершенство. Брюнет, почувствовав чужой взгляд на себе, поворачивается лицом в сторону Данилы, вскинув брови. И тот, послав всё нахуй, вместо ответа тянется ближе к Ивану, касаясь его манящих и столь желанных губ своими. Поцелуй выходит осторожным и в тоже время нежным, смешанным с привкусом металла. Ваня не до конца понимает, что сейчас, блять, происходит, поэтому отвечает медленно, но чуть приоткрывает рот, давая Дане возможность углубить поцелуй. Юноша зарывается пальцами в мягких волосах Ивана и просто по-дикому кайфует, понимая, что всё это не сон. — Опять курил, да? — сука, вот найдёт же чем момент испортить. — Давай так: я бросаю курить, а ты перестаёшь водить всяких шлюх в квартиру? — Идёт, — Иван улыбается и целует Данька, притягивая его за талию ближе к себе. Накрывает его сухие, потрескавшиеся от октябрьского холода, губы и берет инициативу на себя, обнимая Данилу за шею, а тот перелазит на ванины колени. И Данила улыбается сквозь поцелуй. Даниле больше не больно, он счастлив. По-настоящему счастлив.