Брат

Ветер кружил над землей. Сухие листья с шуршанием скользили по стволам, мягко опускались на землю, устилая её ковром. Плывущая среди облаков луна смотрела участливо и печально. Белокурые пряди юноши, медленно ступающего сквозь лес, мягко струились, отзываясь на резкие, холодные порывы. Юноша казался таким же потерянным, как сухой лист, таким же неприкаянным и вольным, как ветер — но таким же спокойным, как луна. В его лице не дрогнула ни одна черта, когда он заметил наконец нужное дерево. Плавная поступь ничуть не изменилась, плечи были все так же расправлены, ладони, скрытые под тяжелыми шелковыми рукавами, — расслаблены. Лишь веки, опушенные длинными белоснежными ресницами, опустились чуть ниже, пряча сияние золотых, как осенний лес, глаз. Тревожно зашуршали-зашептались листья под его ногами, ветер отчаянно бросился навстречу, толкнул в грудь, точно надеясь удержать от следующего шага. Пряди разлетелись, плеснули белыми крыльями над плечами — и опали. Мало что могло удержать его, а тем более — ветер. Деревья застонали-заскрипели, потянулись вслед, пытаясь зацепиться ветками за одежды. Где-то высоко пронзительно и отчаянно крикнула птица. Тонкие губы лишь плотнее сжались. И лес сдался, расступился, покорно замер в ожидании кары: не сумел, не сберег. Луна скрылась за облаком, не желая смотреть вниз. Но даже рассеянного света звезд юноше хватило, чтобы разглядеть искомое. Алое хаори, кажущееся в ночи багровым кровавым пятном, расплескавшимся по священному древу, такие же, как у пришедшего, длинные белокурые пряди, пушистые ресницы, схожие черты… Только неподвижно застывшие. Даже священное дерево едва ли сможет спасти от смерти существо, чье сердце пробила стрела. Простая деревяшка с перьями, легкая и с виду такая бесполезная. Точь-в-точь как тот, кого она убила. Чего стоила его жизнь? Ничего. В мире, в котором они жили, — ничего. Обломок расписной вазы. Осколок клинка. Отблеск лунного света. Тогда почему он здесь? Пальцы потянулись к оперенью стрелы, та огрызнулась, точно дворовый пес. Рука юноши зависла в воздухе. Уйти можно всегда, куда труднее заставить себя шагнуть вперед, сминая гордость. «Как можно умереть так глупо?» Ладонь легла на рукоять меча, но юноша медлил, вглядываясь сквозь мрак в лицо убитого. Словно надеялся, что вот-вот сверкнут золотом дерзкие глаза, тонкие губы искривятся в ухмылке — и все вернется на круги своя. Ветер ожил, робким котенком потянулся из-за ветвей, осторожно провел по плечу, словно спрашивал: «Сердишься?» Юноша медленно выдохнул, потянул меч из ножен, отчетливо осознавая, что пути назад нет и уже едва ли будет. Луна, точно спохватившись, разбросала облака в сторону, глянула вниз, ужасаясь и восторгаясь одновременно. Клинок запел, загудел, разрубая то, что не видно смертным. Листья зашептались, потрясенные его благородством. Он продолжал пристально смотреть в застывшие черты, теперь уже улавливая первые, едва заметные признаки того, что отцовский меч все-таки подействовал. «Он ещё заплатит за это…» Юноша решительно развернулся и двинулся прочь, безжалостно расшвыривая узоры осеннего ковра. Ветер почтительно отступил, деревья застыли в немом изумлении. И лишь луна смотрела вслед одобрительно, словно гордясь поступком демона. Замершее сердце его брата вздрогнуло. Смерть обратилась в сон…