Сегодня

Когда зарево заката перестает разделять небо и землю, горизонт медленно окунается во мрак. Все смешивается, теряется в густой дымке наступающей ночи и заботливой сонной негой приглашает в забытие. Горячие прежде пески стремительно остывают, и на смену пустынному зною приходит опустошающая силы прохлада. Редкие порывы ветра, швыряющие горсти песка с одного холма на другой, развевают одежду, облепляющую взмокшие от жара спины, но здесь, у почти потухшего костра и в спальных мешках, этого никто не замечает. Никто из троих взрослых людей, истощенных долгой дорогой, не проснулся и не обратил внимания на то, что пустуют два таких же мешка. Это странно. То есть, не смотреть на огромный непроницаемо-черный купол безоблачного небосвода, усеянный бесчисленными светилами, посреди пустоши, а делать это не так, как прежде. Не в гордом одиночестве, одновременно сортируя все приходящие в этот момент мысли, а рядом с кем-то. Притом так близко, что без труда можно уловить не только чужое дыхание, но и сердцебиение. Видеть, как хорошо знакомое лицо, обыкновенно суровое или безразличное и скрытое тенью злосчастного козырька, с упоением подставлено под леденящее сияние мерцающих где-то далеко вверху огней. Как вечно сведенные в недовольстве брови распрямляются, а глаза, чей взгляд поднят к небу, горят не яростью, а чистым изумлением. Таким, словно нигде и никогда в мире не было еще столь прекрасных звезд. И видя его таким, непривычно умиротворенным, невольно замечаешь, как собственное дыхание все больше и больше сливается с чужим. И никто не говорит ни слова. Это лишь немое любование сказочным небосклоном, с которого раз за разом, оставляя за собой мимолетные яркие полосы, срываются маленькие солнца. До первого тихого, услышанного по ужасной случайности тяжелого вздоха. Это обрывает все — мысли вдруг перестают мелькать в голове, оставляя болезненную пустоту. Хочется возмутиться, обвинить в отсутствии пищи для размышлений единственного человека, который мог нарушить эту идиллию, но слова неловко застревают в горле — в свете очередной падающей звезды блестит на его щеке тонкая дорожка, оставленная крупной редкой слезой. Замираешь на короткое мгновение лишь для того, чтобы в спешке отвернуться и сдержать рвущееся из груди извинение. Он не замечает этого и обхватывает голову руками, а вздох, смешанный с хрустом яростно впившихся в волосы пальцев, повторяется вновь. Тысячи образов еще не прожитых событий пролетают перед глазами, и, словно вспомнив то, чего никогда не знал, протягиваешь руку к напряженному плечу. Слышишь, как собственный, но незнакомый в то же время голос шепчет: — Больше не будет больно и плохо. Сегодня не кончится никогда. Он оборачивается, впиваясь взглядом в сосредоточенно-спокойное лицо, но тут же берет это удивление под контроль. Едва возникший вопрос о том, что это может значить, так и не звучит, и в ответ на такие же простые, как и всегда, но действенные слова, скупо кивает, вытирая слезу рукавом. Бирюзовые радужки будто светятся в темноте, и вера в услышанное постепенно делает это свечение ярче, чем любая из повисших над горизонтом звезд. Хочется удивиться всем этим непривычным сантиментам, но получается не более, чем приподнять уголки губ. И ни единого слова больше. Они попросту не нужны. Давно пора убрать руку с чужого твердого плеча, но тепло, пронизывающее все тело от одной только ладони, плавит мышцы и кости, согревая давно уставшую от бдительности и подозрений душу. Пора отвернуться, перестать беспардонно разглядывать, будто впервые, так хорошо знакомое лицо с благородными чертами, заглядывать в поразительно глубокие, выразительные глаза… Но так трудно пошевелиться. Так трудно заставить себя отвернуться, моргнуть, сказать что-нибудь… Мгновения, превращающиеся в часы, и часы, что пролетают быстрее секунды. Времени словно и вовсе не существует. Есть только он. И звезды, стремительно срывающиеся с небес. Он смотрит в ответ. Без злости или сомнений, без упрека, не ожидая вопроса и не собираясь его задавать. С извинениями, с надеждой на что-то незримое. Неловкость сменяется полным пониманием и солидарностью, а привычная для двоих тишина перестает нагнетать беспокойство. Совсем немного наклоняешься в его сторону и слышишь, как едва уловимо шуршат полы его гакурана — он наклоняется тоже и, в силу разницы в росте, немного ниже, сокращая и без того неприлично малое расстояние от лица до лица. И все звезды меркнут в сравнении с теми двумя, что так внимательно и близко скользят по лицу нежным влюбленным взглядом, мечутся от глаз к губам, снова к глазам… Меркнут и они — так, гася всякий свет, опускаются веки, когда теплые обветренные губы мягко касаются твоих. Движутся медленно и осторожно, точно боятся спугнуть. Преодолеваешь растерянность, улыбаешься и так же осторожно отвечаешь. И, будто защищая от холодного порывистого ветра и песка, к щеке прижимается большая горячая ладонь. По спине пробегают легионы приятных мурашек, рука соскальзывает с плеча на спину, сминая черную ткань. Хочется приумножить ощущения в разы. Вторя этому капризу, уже на твое плечо ложится другая рука, такая же сильная и горячая. Сжимаются пальцы, точно не хотят никуда отпускать. И так, держа крепко и боязливо, он отстраняется. Бирюзовые звезды зажигаются снова, такие счастливые и яркие, а губы, такие теплые и теперь знакомые, растягиваются в слабой улыбке. Пожалуйста, улыбайся. У тебя чудесно получается. Только делай это чаще. Время подходит к концу. Улыбаешься ему в ответ, но слабо, извиняясь и благодаря. Чувствуешь, как те же руки, что еще недавно так ласково согревали, исчезают, проходят насквозь. Их больше не чувствуешь. Видишь, как в беззвучном взволнованном крике шевелятся те же губы, как с сожалением искрятся бирюзовые огни глаз. Пожалуйста, улыбнись еще раз. Улыбнется ли? Не успеваешь понять. Только развеиваешься, как песок, ветром на крохотные частички, и тебя больше нет. Исчезаешь с чувством выполненного долга, удовлетворенный исполнившимся желанием… И так каждый раз. Тепла всегда мало, но, чем жаловаться, не лучше ли насладиться им? Секундами, скоротечными, но невероятными. Исчезаешь каждый раз прежде, чем увидеть, как он, хватая руками пустоту, упрямо зовет и шепчет что-то, роняя слезы. А затем поднимает глаза к небу, увидев что-то там, в вышине, среди бесчисленных солнц, одно особенное, то, что ни разу, ни в одном из снов никогда не падало. И никогда не упадет. Иногда кажется, что он изменился. Он выглядит иначе, одетый в белое, с непривычным смирением во взгляде немного потускневших бирюзовых глаз под белоснежным козырьком, а в волосах чудится ранняя проседь. Но говорит тем же голосом, низким и бархатным, с хрипящими нотками на концах слов, с усталостью и чуть более витиевато. И только руки, большие и горячие ладони, и губы, те же, что при жизни, еще до Каира и Асуана, подсказывают, что это по-прежнему знакомый и родной Джотаро. Даже когда белый сменяется фиолетовым, таким кричащим и броским, а лицо покрывают шрамы, это все еще он. Когда-нибудь этот сон продлится чуточку дольше. И, сидя под огромным звездным небом в гордом одиночестве, этой мысли невольно улыбаешься в трепетном ожидании новой встречи.