Что читать, чтобы писать

В пять лет я научился читать. Ничего более важного в моей жизни так и не произошло. Марио Варгас Льоса, лауреат Нобелевской премии по литературе

ГАЛОПОМ ПО ЭПОХАМ В этом году я услышала фразу, которая мне очень понравилась: у гениев почти не бывает периода ученичества. Но даже у гениев этот период есть, и существует разница между их первыми ученическими опытами и теми работами, что создавались после долгого поиска уже зрелыми мастерами. Учение требуется всем. И ничто не научит автора писать так, как чтение. Читать нужно самую разнообразную литературу, чтобы, натурально, учиться у разных писателей разным вещам. Причин тут много, не считая необходимости общего развития. Дело в том, что у каждого автора, включая великих гениев и классиков, есть свои сильные и слабые стороны. [1] И не будем забывать время: скажем, с XIX века с его романтизмом и затем реализмом, сменившими сентиментализм, литература успела пережить символизм, далее — модернизм и ступить в постмодернизм, в котором мы благополучно проживаем. Как ни могуч Толстой, если вы сейчас начнете писать его языком, он будет выглядеть устаревшим. Взойдя наверх одеться для вечера и взглянув в зеркало, она с радостью заметила, что она в одном из своих хороших дней и в полном обладании всеми своими силами, а это ей так нужно было для предстоящего: она чувствовала в себе внешнюю тишину и свободную грацию движений. «Анна Каренина» (1877) «Анна Каренина» — великий психологический роман, панорама петербургской жизни XIX века, глубокие и серьезные рассуждения о человеческой природе, любви, браке и сотнях других вещей, которые должен освоить автор. Но из всего вышеприведенного отрывка до постмодернизма дожило, не утратив актуальности, только «она чувствовала в себе внешнюю тишину». Каждый писатель — дитя своего времени. Он пишет с его позиций и очень редко опережает свою эпоху, что отражено не только в историческом фоне и нравах, но и в языке, стиле, слоге. Полученные деньги Иуда не отнес домой, но, выйдя за город, спрятал их под камнем. И назад он возвращался тихо, тяжелыми и медлительными шагами, как раненое животное, медленно уползающее в свою темную нору после жестокой и смертельной битвы. Но не было своей норы у Иуды, а был дом, и в этом доме он увидел Иисуса. Усталый, похудевший, измученный непрерывной борьбой с фарисеями, стеною белых, блестящих ученых лбов окружавших его каждодневно в храме, он сидел, прижавшись щекою к шершавой стене, и, по-видимому, крепко спал. Леонид Андреев «Иуда Искариот» (1907) Прошло 30 лет, и вот перед нами текст писателя-символиста. Это самая известная, хотя, на мой взгляд, не самая сильная работа Андреева, сама по себе — барометр времени. Во-первых, она апокрифическая по отношению к Евангелию, что во времена Толстого было попросту невозможно: если об этом и думали, то не писали. Во-вторых, как изменился язык! В нем появилась сложная образность: шел, как раненое животное, возвращающееся в нору; стена лбов. Это проследует в литературу XXI века, поэтому у символистов хорошо учиться образности. Насчет психологии я не так уверена: символисты писали с чудовищным надрывом, у них всё всегда плохо, страшно, кошмарно, всюду бесы и мертвые с косами вдоль дорог стоят. Это психология бедствия, она не очень объективна. Символисты — тоже дети своего времени, особенно наш Серебряный век, живший в ожидании глобальной катастрофы, которая разразилась в 1917 году. Газета стала реальностью. Ощущение чуда сменилось повседневными заботами. Мы углубились в джунгли американского бизнеса. Идеи у нас возникали поминутно, и любая открывала дорогу к богатству. Когда идей накопилось достаточно, мы обратились к знакомому американцу Гольдбергу. Гольдберг ознакомился с идеями. Затем сурово произнес: — За эту идею вы получите год тюрьмы. За эту — два. За эту — четыре с конфискацией имущества. А за эту вас просто-напросто депортируют… Сергей Довлатов «Марш одиноких» (1983) Прошло 76 лет. Образность на месте: «джунгли американского бизнеса». Что совершенное новое? Короткие отрывистые фразы. Простота минимализма, это почти или даже без «почти» разговорная речь, хорошо понятная современному человеку. Язык быстрого, вечно торопящегося времени. Задан другой ритм — не плавный и тягучий, а четкий, резкий, слова отскакивают, как горох. Но что самое главное, чего не было ни в XIX веке, ни в начале XX? Что пришло к нам с эпохой постмодернизма? ИРОНИЯ. Ирония — едва ли ни определяющая черта современной литературы. Это не значит, что все иронизируют, когда пишут. Но это определяющая черта постмодернизма: холодная или усталая ирония распада. Ее не найти сейчас только в детских книжках и любовных романах, которым положено оставаться в романтизме или, на худой конец, в чистом реализме, который не смеется над реальностью в качестве защитной реакции, а мужественно ее преодолевает, завоевывая себе мужа-миллионера или героически одолевая Вольдеморта. Не смеются авторы-философы, ученые, копатели культурных слоев, экспериментаторы, которые конструируют новые субжанры, демонтируют старые или творят что-то радикально новое, как Умберто Эко или Марк Данилевский. Голову наполняют слова. Точно осколки артиллерийских снарядов, они бомбардируют ее. Слоги шрапнелью летят отовсюду. Жуткие слоги. Острые. Изломанные. Несущиеся на убийственной скорости. Разрывающие все в клочья — такие, что уже не собрать, не соединить. Знаю. Known. Каплю. Some. Зов. Call. Есть. Is. Дух. Air. Я? Am? Бессвязно — вполне. Бессмысленно — боюсь, что нет. Марк Данилевский «Дом листьев» (2000) Прошло 17 лет. Образность сохранилась и усилилась до уровня символистов, даже больше: весь первый абзац — сплошная образность: слова наполняют голову, слова — осколки, слоги — шрапнель. Отрывистость, резкость — за гранью: предложения буквально распадаются на отдельные слова. Они действительно бомбардируют, летят, идут на ускорение, время становится все быстрее, и быстрее, и быстрее… Видим ли мы здесь вообще человека? Необязательно. Это скорее ходячий мозг, решающий задачу, разгадывающий загадку. Если человек исследуется, то на каком-то другом, новом уровне. Может быть, сама книга по себе — такое исследование, но сверхновая литература и без человека с его психологией может обойтись. Главное — эксперимент и сверхновая быстрота мысли. Литература разного времени отличается очень сильно. А изучать ее нужно всю, чтобы научиться хоть чему-то. ЭРОТИКА В трудное положение поставлены те, кто хочет писать высокорейтинговую эротику. Потому что практически вся она написана плохо, причем однообразно плохо, практически на уровне: «Гарри прижал её к себе, чувствуя, как её возбуждённые соски касаются его накаченного торса, и они слились в страстном поцелуе». У кого учиться? Я писала на эту тему отдельную статью «Все, что вы хотели знать о сексе, но боялись спросить», но я и в ней-то особо не могла привести примеров графичного секса, описанного на высоком художественном уровне. При всем моем уважении к Анаис Нин и прочим первопроходцам жанра, писали-то они посредственно. Их можно воспринимать как современное начало жанра: учиться по этим текстам описывать секс нормальным человеческим языком, без абсурдной пошлости и смехотворных сравнений вроде: «Драк.ко, — выдавил я из себя, когда он добрадся до моего возбужденного тигренка». (сохранена орфография автора) Но описывать секс без возбужденного тигренка — не бог весть какое достижение. Потому что с тигренком-то падать дальше некуда, под нами только Слизерин. И крайне сложно найти что-то стоящее, на чем можно учиться писать откровенный секс. Едва ли ни два автора остаются — Уильям Берроуз и Генри Миллер. Причем Берроуз со своим наркоманством настолько сюрный, что его больше для вдохновения читать, чем для понимания техники: как это написано. Как, как. Под героином. Миллер пишет деловито, по-бытовому, грубовато и без особой графики. В той же теме Ирвин Уэлш, он еще грубее и резче, во всех натуралистических подробностях, с ненормативной лексикой. Но секс не ограничивается одним половым актом, эротика всегда больше. Это и обстоятельства, которые подводят героев к сексу, и обстановка вокруг, их мысли и чувства, сами отношения, наконец. А это мы можем найти во многих произведениях, включая поэзию. Например, интеллектуальный любовный роман (и такое бывает, хотя страшно редко) А. С. Байетт «Обладать», где герои ведут долгие беседы о литературе и сексе, а ночь любви между ними описана без графических подробностей, хотя и страстно: То была первая из этих долгих странных ночей. Она встретила его с пылкостью, такой же неистовой, как его собственная, и, распахнув себя для удовольствий, искушённо добивалась его ласк, и с краткими животными криками, пожимая его руки, требовала всё новых. Она гладила его по волосам, целовала его веки, но сверх этого не предпринимала ничего, чтобы доставить удовольствие ему, мужчине, — и во все эти ночи не сменила своего обыкновения. Он однажды, в какой-то момент, подумал, что держать её в объятиях — всё равно что держать самого Протея, неуловимого, — словно жидкость, она протекала сквозь его жаждущие пальцы, точно вся была морем, волнами, вздымавшимися вокруг него. Сколь же много мужчин имели подобные мысли, сказал он себе, и во скольких многих, многих местах, и под сколькими небесами, в самых разных покоях, хижинах или пещерах, ощущали себя пловцами в этом женском солёном море, средь вздымающихся его волн, ощущали — нет, уверенно полагали себя единственным, неповторимым. Но повторюсь: проще найти бытовой натурализм или образные описания, чем горячий хорошо написанный откровенный секс. Иногда я думаю, что такой вообще бывает только в фанфикшене. Там, где нет возбужденных тигрят, конечно. КНИГИ О ПИСАТЕЛЬСТВЕ Рекомендую ознакомиться хотя бы с одной. Стивен Кинг «Как писать книги» Здесь не будет громких слов и ненужного пафоса. Это книга, написанная ремесленником для ремесленников, которые не боятся работы. При этом Кинг дает массу полезных советов касательно техники, намного больше, чем иные романтики, рассуждающие о высоком искусстве. Рукопись вернулась через неделю с приложенным бланком отказа. На бланке был узнаваемый профиль Альфреда Хичкока, нарисованный красными чернилами, и пожелание удачи в пристраивании рассказа. Внизу была приписка без подписи — единственное личное послание, которое я получил от «Мистери мэгэзин» за восемь лет регулярной посылки рукописей. Сей постскриптум гласил: «Не сшивайте рукописи степлером. Пользуйтесь скрепками». Совет довольно прохладный, как мне тогда подумалось, но в своем роде очень полезный. С тех пор я никогда не сшивал рукописи. Рой Питер Кларк «50 приемов письма» Это еще более «техническая» книга, автор которой советует относиться к писательству, как к плотницкому делу: иметь под рукой все инструменты и использовать заготовки. Книга написана в первую очередь для журналистов, но эти советы можно использовать для написания чего угодно, от романа и диссертации до школьного сочинения. Подано настолько просто, понятно и четко, что свои письменные навыки после прочтения не улучшит только совсем безнадежный автор. Раскрывайте черты характера для читателя через сценки, детали и диалоги. Я когда-то прочитал в USA Today историю о юной серфингистке с Гавайев, которой акула откусила руку. Статья Джил Либер начиналась так: «Бетани Гамильтон всегда была сострадательным ребенком. Но после того, как акула лишила чудесную серфингистку левой руки на Хэллоуин, ее сострадание стало глубже». Главные слова этого лида «сострадательная» и «сострадание». Авторы часто используют прилагательные, образованные от абстрактных существительных, чтобы обрисовать характер. Какой-нибудь писатель говорит нам, что владелец магазина был «энергичный», что юрист выступал «увлеченно» в заключительном слове, или что школьницы были «популярны» среди сверстников. Некоторые прилагательные — такие как «бледный», «светловолосый» или «окрыленный» — помогают нам увидеть. Однако прилагательные типа «популярный» и «сострадательный» передают только общий смысл и почти бесполезны при описании людей. Читатель, который встречает такие слова, молчаливо требует примеров, доказательств. Не надо просто говорить, мистер Писатель, что супердевушка-серфингистка сострадательна. Покажите мне. Рэй Брэдбери «Дзен в искусстве написания книг» Сборник эссе великого фантаста, в котором он рассуждает о писательстве. Здесь не найти так много советов, как в предыдущих двух книгах, но это Брэдбери, поэтому в любом случае стоит читать. Особенно, если кто-то вас достает в плане эскапизма: почему ты это делаешь, зачем тебе это надо? А затем, что у вас есть голова, и она работает. Без одного не существует другого. Нет фантазии — нет реальности. Нет анализа потерь — нет выгоды. Нет воображения — нет воли. Нет невозможных мечтаний — нет возможных решений.