Ледяное пламя

             Геллерт яростно трёт затылок, ощущая в нём пульсирующую боль — маленьким молоточком, прицельно бьющим в одно место. Зыбкий жёлтый свет магического шара раздражает сетчатку глаза; буквы на бумаге перед ним расплываются серой бесформенной кляксой. А мысли соскальзывают в какую-то чёрную дыру, не желая выстраиваться в стройные логические цепочки.       И ведь это всё не из-за какого-нибудь проклятия, а всего лишь проявления вполне себе обычной человеческой усталости. Сколько ни пей травяные настойки, ни накладывай маскирующие чары на лицо, организм не обманешь.       Смятый листок снежным мячиком скачет по столу. Написать речь не получается.       Его последователи думают, что он импровизирует, или (что ещё наивнее) говорит от сердца. Нет. Каждое его слово чётко выверено, выточено, и появляется на своём месте в нужный момент. У него всё рассчитано. Должно быть.       Мозг — податливый материал из которого можно лепить всё, что угодно. Главное уметь. И Геллерт умеет.       Маг взмахом ладони гасит шар. И пристально разглядывает свою, попавшую в поле зрения, руку, которая в неровном свете свечей кажется стерильно белой. Ухоженная, даже более, чем у некоторых женщин.       Чистая.       Как и весь его образ. Потому что так нужно. Необходимо создавать ощущение, что грязь к нему не липнет, да и кровь тоже. Это так же необходимо, как и возможность контролировать свой голос. Из него не должна исчезать ни небрежная прохлада, ни тягучая ласка. Срываться нельзя, а следовательно доводить себя до крайностей тоже. Переступать ту тонкую черту, за которой другие смогут рассмотреть его настоящего. Он должен быть близок к своим последователям, но одновременно недосягаем и непостижим. Внушать страх и уважение. Поэтому, даже если внутри всё рвётся от ярости или отчаяния, внешне это никак не проявляется. Но сейчас его лицо искажено в правдоподобной гримасе боли.       Никто не видит его таким.       Геллерт проводит ладонью по голове, приглаживая светлые идеально уложенные волосы, ощущая вместе с тем, как осознание, периодически прячущееся за отрицанием, огибает кривую души.       Он знает, что Куини видит.       — Сколько Вы сегодня спали?       — Часа два.       — Не пробовали восемь? Я сделала Вам успокаивающий чай. ~       — Я испекла шарлотку, возьмите кусочек.       — Я не голоден.       — Не заметила, чтобы Вы сегодня ели. Оставлю на столе.       Никакого подхалимства и сервилизма. Только забота, из-за которой Винда кривит своё холёное лицо (ей невдомёк, что её идолу нужно есть и спать), а он действительно чувствует себя человеком.       И это мешает.       От него ждут много. Очень много. И сам он хочет много большего, чем может получить человек (пусть и наделённый великим даром). Но, если он добьётся своего и станет бессмертным, он будет выше этого понятия.       Между бесчеловечностью и безупречностью Геллерт ставит жирный знак равно.       И мягкие женские руки, подкладывающие под его голову подушку, закрывающие его глаза от безжалостного света, и пьянящий домашний аромат, исходящий от медовых волос — ни за что его не переубедят.       Но ведь люди частенько ошибаются, не правда ли?