Чёрное пятно

Он никогда не замечал его – Чёрного. Если подумать, то он вообще мало что замечал, будто и не здешний вовсе. Хотя, так оно и есть. Курильщик ведь совсем недавно попал в Дом, он словно младенец в глазах старожилов. Табаки, вот, не забудет упомянуть об этом при каждом удобном случае, с него не убудет. И Сфинкс туда же. А Чёрный не таков, он не кичится тем, что почти всю жизнь прожил в Доме, идеально для Курильщика, чем не замечательное сочетание? Всё складывается так, будто Чёрный уже много лет ждёт его появления, добровольно обрекая себя на участь белой вороны среди своих. Для кого-то это будет звучать, как бред, но в Доме возможно всё. Если не верите, спросите у Шакала, он сложит песню, благодаря которой всем откроется истина на происходящее в огромной вселенной всего мира и сути Дома заодно. Но это, конечно, исключительно по мнению самого Табаки, неоригинальным людям может быть невдомёк, о чём Шакал слагает свои легенды. А разве есть в Доме нормальные люди? Курильщик, казалось, не замечает ничего вокруг, Чёрного в том числе, но он ревнует, если в жизни Чёрного оказывается что-то явно скрытое от глаз Курильщика. Почему? Курильщик не думал об этом, он рисовал, и время растворялось в эти мгновения. К счастью или к несчастью, Чёрный не знал об этих приступах ревности, не осознаваемых и самим Курильщиком. Что уж говорить о других. Для состайников Курильщик был лишь головной болью, укоряющей своим молчанием, вперив взгляд в стену. Он умудрялся укорять каждого, ни на кого не ссылаясь, не произнося ни слова, поистине лишний элемент. И сам он это прекрасно понимал. Изгой среди Фазанов остался изгоем и в четвёртой. И если Чёрный, несмотря на своё отшельничество, остаётся своим, родным, с которым состайники бок о бок пережили целую жизнь, то зелёный юнец Курильщик своим просто никогда не станет. Он сам легко бы догадался об этом, сопоставив факты и подумав, но он слишком отстранён от того, что его окружает. Хотя сам он считает иначе. Чёрный с вниманием наблюдает за художником. Вот Курильщик рисует, а вот сверлит Сфинкса взглядом так, что случайный зритель мог бы подумать, что бедняга Сфинкс облысел именно от взгляда настырного колясника, а вот Курильщик вздрагивает от ночного шума, Курильщик рисует, рисует, рисует… - Он будет великим художником, - вздыхает про себя Чёрный, сетуя о том, что он по-прежнему остаётся невидимкой. Вот уж подходящая кличка ему досталась – Чёрный, словно чёрное пятно в окружающей тьме, не заметишь, не признаешь. Не потому ли глаза Курильщика удивлённо расширяются, завидев его, будто для Курильщика он пришелец. Сам-то художник для здешних является инопланетянином, но кто знает, что для него это место. И мир вокруг не тот, и люди из иных миров. Пришельцы часто так думают, такая у них особенность. Или это сейчас Табаки вещал? - Шакал, уймись, - раздражённо отмахивается Сфинкс, - Курильщик сейчас расплачется от твоих речей о нём. - Почему, почему, я вас спрашиваю? – бушевал Табаки, - правду нужно смиренно принять и нести на бесхозном паровозе в свою память, закрепляя вспышками в мозгу! - Уймись уже, - раздражается и Чёрный, совпадая со Сфинксом во мнениях, что тут же отметил Табаки, ссылаясь на летопись их поколения и прослеживая следственную связь между событиями. Хорошо, что есть Лорд, который умеет вовремя заткнуть это разбушевавшееся чудовище. Бесценный дар. - Пойдём. Мрачный, как туча, Чёрный помогает Курильщику сесть в коляску и везёт на прогулку, ссылаясь на производимый Табаки шум и его бурное обсуждение с самим собой и целым миром Курильщика. - Куда мы? – нервно поинтересовался тот, озираясь по сторонам. - В библиотеку, сейчас там никого, - на выдохе ответил Чёрный, не оглядываясь на стены, проходящих мимо Логов, Птиц, Крыс, лишь небрежно отмахнулся от Македонского, предложившего помощь. В этом тоже был весь Чёрный, отлично изображающий полное равнодушие. Даже Курильщику он смог бы дать мастер-класс, но никогда не сделал бы этого, понимая, что всё это напускное. А ещё потому что равнодушие Курильщика задевало его. И причины он не хотел бы озвучивать даже для себя. В этот раз Курильщик уже не удивлялся, созерцая курящего Чёрного. Но художник гадал, почему его состайнику плохо. Вновь поругался со Сфинксом? - Ты так выразительно молчишь, - нервно выдохнул дым Чёрный, невесело усмехаясь, - я будто слышу все невысказанные вопросы. - Почему? - моргает Курильщик, растерявшись. Сколько времени он прожил в четвёртой, а всё ещё не может ко многому привыкнуть. Например, к чувству единения в стае. Его состайники фактически читают мысли друг друга, и всех их объединяет удивительное прошлое. Курильщик не станет своим, и дело не в том, что он новичок. Он просто не дитя Дома. Но Чёрный не был бы собой, если бы не попытался объяснить, не из любви к объяснению, как к искусству, а в противовес Сфинксу. У каждого свои слабости. - Это не лучший вопрос, - поморщился Чёрный, - тебе не понравится честный ответ на него. Молчаливый укор, будто Курильщику нечего сказать. Он сам останется виноват в своём невысказанном упрёке, и в ответе на него – скованном, горячем и сухом поцелуе, нервном, как сам Курильщик и напряжённом, подобно Чёрному. Теперь на лице Курильщика расцветают иные эмоции, обнажая его душу, откровенничая, не считаясь с его подавленной волей – оцепенение, недоумение, растерянность. - Это такая шутка, да? – жалобно бормочет Курильщик, вспоминая, что Чёрный не шутит. Никогда. - Нет, - тяжеловесно припечатывает словом состайник, мрачно оглядывая стену. Тишина повисает в пространстве, пронзённая наступающей ночью. Чернильные пятна впрыскиваются в воздух, плотный и непрозрачный, что не может не утяжелить атмосферу ещё сильней. - Пора возвращаться, - резко поднимается Чёрный, стряхивая пепел, - поздно уже. Я отвезу тебя в спальню. - Подожди, не нужно, - вздыхает Курильщик. – Тут хорошо, давай посидим ещё немного. Брови Чёрного удивлённо ползут вверх, но он молчит, лишь задумчивая улыбка скользит по его губам, когда он возвращается в кресло. Молчать совсем неплохо, особенно под властью ночи. Тем более, когда ночь так прекрасна.