Дурная привычка

Вместо преподобного в церкви гулял сквозняк — Оливия заперла несколько распахнутых окон, прошлась среди скамеек, заглянула в каморку, где обычно сидел Шиан, и не обнаружила там ни его, ни кого-либо еще. Что ж, беседы не получилось — а жаль, в последнее время Оливии здорово не хватало душевного равновесия, и преподобный был единственным, кто мог как-то успокоить ее. У Оливии всю ее жизнь была дурная привычка ходить по лезвию ножа — не буквально, конечно, но от этого ничуть не становилось легче. Опасность, боль, адреналин — она практически зависела от этих ощущений, и эта зависимость вела ее прямиком в объятия смерти. Живым воплощением смерти оказался Лем — вампир, который с готовностью распахнул для нее свои холодные объятия и в какой-то мере стал ее якорем, но всему хорошему какого-то черта непременно приходит конец. Так вышло и у них с Лемом — вампир дал ей своей крови, чтобы спасти, но вместе со спасением пришла особая связь, сводящая теперь женщину с ума. Знать, что Лем всегда где-то не периферии ее мыслей и чувств, что она каждую секунду под его надзором и защитой — наверное, это было хорошо, это было правильно, но не для Оливии Черити, которую все это медленно, но верно угнетало. Она делала вид, что все нормально — в своей грубоватой манере, но она в самом деле пыталась уверить Лема, что все в порядке. А сама едва ли не зубами скрежетала, когда ее бессмертный супруг бросался спасать ее в моменты, когда ей на хрен это было не нужно, уничтожая ее самостоятельность и право быть собой. «Ты не можешь больше рисковать собой, — ворковал над ней Лем, — Я не могу потерять тебя.» Но ведь рисковать собой для Оливии значило быть живой — и только так ей удавалось дышать полной грудью, только так она всегда знала, что справится с любым дерьмом. Теперь с любым дерьмом справлялся Лем, своей чрезмерной заботой перекрывая ей доступ к кислороду — а всего-то стоило дать ему спасти себя по-крупному. Но она ведь сама виновата — нужно было настоять на разрыве кровной связи, а не идти с вампиром под венец. Когда даешь слабину, нужно быть готовой к последствиям — именно так и сказал ей как-то преподобный Шиан. Ей бы еще парочка мудростей от Эмилио не помешала — пока она не причинила Лему боли какими-нибудь необдуманными обвинениями и импульсивными упреками. И отчего только этих преподобных никогда нет на месте, когда они тебе позарез нужны?.. — Странно видеть тебя в церкви, — внезапно раздался голос за спиной у Оливии, и она стремительно обернулась, готовая к чему угодно: защищаться как минимум, ведь хозяин этого голоса — глубокого, обволакивающего, мягкого — был ей слишком хорошо знаком. Нет, она не растеряла хватку, позволив ему подобраться сзади — просто он был существом, сотканным из мрака и тумана, неуловимым и смертоносным, несдержанным и жадным до чужих жизней. Обернувшись, Оливия Черити лицом к лицу оказалась с тем, кто прежде был известен под именем Риппер из Монтеррея, но предпочитал звать себя Стефан Сальваторе. Взглянуть в омуты его зеленых глаз было все равно, что добровольно сунуть голову в пасть льву, который славится своей любовью к человечине. Но могла ли она отвести взгляд? Так очевидно признать перед этим созданием свой страх, свою слабость — он был бы разочарован настолько, что снес бы ей голову с плеч одним ударом. — Нет, это тебя странно видеть в церкви, Стефан, — возразила Оливия, наконец возвращаясь к своему обычному хладнокровию. — Мой послужной список до твоего явно не дотягивает. — Если бы ты не сбежала от меня, мы бы уже давно уравнялись, — усмехнулся вампир, а затем сделал едва уловимое движение, распахивая для нее объятия: — Что, даже не обнимешь после стольких лет? — Только не говори мне, что соскучился, — фыркнула Оливия, а затем и в самом деле обняла нежданного визитера. Руки вампира сомкнулись вокруг нее плотным кольцом, она с неожиданным для самой себя упоением уткнулась носом в прохладную шею Стефана Сальваторе и прикрыла глаза от удовольствия: от него так знакомо пахло. Опасностью, страстью, тьмой, смертью. Всем тем, что и олицетворял он для нее когда-то — безумный убийца с грустными глазами, порой впадающий в страшную меланхолию и корящий себя за саму свою сущность. Он был безумен и восхитителен в этом безумии — и он был в ее жизни задолго до того, как Оливия Черити повстречала Лема. — Я соскучился, — игнорируя ее наказ, почти ласково выдохнул вампир ей в волосы. — И я устал ждать, когда ты вернешься. Твое время почти на исходе, ты в самом деле все еще не приняла решения? — Мое время на исходе? — высвободившись из токсичных объятий своего старого знакомого, Оливия была на грани того, чтобы разозлиться. — Ты серьезно? Намекаешь мне, что я старею? — И ты, как всегда, безошибочно понимаешь намеки, — ее недовольство, кажется, позабавило вампира, он усмехался. — Ты же не собираешься вступать в вечность с несвежим лицом, милая? — Иди на хрен, Сальваторе, — огрызнулась женщина. Вампир был крайне опасен, стоило помнить об этом, но они провели вместе немало времени, что все-таки давало Оливии кое-какую власть над ним тоже. В конце концов, будь ему плевать на нее, он бы не искал ее и не явился бы в забытый всеми богами Миднайт по ее душу. — Я говорила серьезно, когда сказала, что не собираюсь становиться вампиром. — А твой вампирский муж знает об этом? — вполне невинно осведомился Стефан, но на дне его невозможных глаз Оливия увидела злость, и ревность, и обиду. — Мой вампирский муж только потому и стал им, потому что принял мои условия, — ее ответ все еще звучал резко, но следовало быть осторожной, очень осторожной с Риппером, когда он чем-то огорчен. Иначе есть риск растерять части собственного тела, превратившись в вопящую от боли игрушку-трансформер для маньяка со стажем в полторы сотни лет. — Ты же презирала брак, Оливия, — мягко напомнил ей Стефан, и это воркование было опасным. Именно так он разговаривал со своими жертвами за минуты до того, как разрывал им глотки. — Презирала любовь. — Мы презирали все это вместе, — напомнила ему Оливия. — Но все изменилось, разве нет? Я ведь ушла. — Я не хотел этого, — линия рта вампира стала жесткой, глаза недобро блеснули. — Я не хотел, чтобы ты уходила. — А я не хотела становиться такой, как ты, и все еще не хочу. Я умру человеком, Стефан… Даже если ты поставишь меня перед выбором прямо сейчас. — О, так ты решила, будто я пришел забрать тебя, или убить? — кажется, вампир был разочарован ее умозаключениями. — Разве ты уже забыла все, что знала обо мне? Это было бы слишком просто, и не принесло бы мне никакого удовольствия. — Итак… — Оливия на мгновение прикрыла глаза, ненавидя себя за то, что в ее венах разгорается адреналиновый пожар, а сердце бьется так живо, как не билось уже очень давно. Ей хотелось улыбаться — такой же безумной, пьяной от ощущений улыбкой, которая скользила по губам Риппера. — Каковы правила игры, Стефан? — Охота начинается с этого мгновения, Лив, — он неуловимо переместился ближе, склонился и зашептал ей на ухо, заставляя изо всех сил сдерживать дрожь, сродни сладострастной. Опасность пьянила ее, превращала ее в кого-то другого… В ту самую девчонку, которая когда-то уже выбирала тьму, которая пришла за ней сейчас. — У тебя есть сутки, чтобы спасти тех, кто тебе дорог, иначе я заберу их у тебя, одного за другим. И когда я выпью досуха или разорву на части последнего, ты пойдешь со мной, на моих условиях. Попытайся помешать мне, и помни — даже если ты воткнешь мне в грудь деревянный кол, я буду восхищаться тобой. Я никогда не захочу превращать тебя в домашнюю девочку. Чем ты безумнее, тем сильнее ты мне нужна. Он не дал ей ответить — просто исчез, словно растворился в воздухе, двигаясь так неуловимо быстро для человеческого глаза, что это казалось сродни колдовству. Оливия еще несколько долгих — и отвратительно упоительных — мгновений стояла, боясь шелохнуться, смакуя давно забытые ощущения, которые вновь вернул ей Риппер. Наконец, она заставила себя двигаться — ей нужно было торопиться, нужно было действовать, нужно было защитить своих друзей, защитить Лема. Стефан Сальваторе и его смертельные игры были самой кошмарной вещью на свете — кроме, разве что, кровной связи и обязанностью быть прилежной женой. Соблазн сдаться без боя был велик — но Оливия не позволила себе смалодушничать. По крайней мере, не так сразу.