Вслед за безумием

      Сумев избавиться от нежеланного спутника, причитающего в стихотворной форме, Виктория наконец-то смогла какое-то время провести в одиночестве, наедине с роящимися в голове мыслями. Она встала у окна в пустом коридоре, где никто не мог до неё дотянуться, и, глядя на виднеющиеся вдалеке чёрные небоскрёбы Готэма, упирающиеся своими вершинами в тяжёлые серые тучи, переваривала то, о чём её заставил подумать мистер Тетч.       Поведение Джерома... Сколько бы ещё ей потребовалось времени, чтобы вспомнить о его очень непростой натуре и поменять образ своих действий? Страх за свое психическое здоровье в тот день ослепил её вспышкой внезапно открывшейся правды, и она была необдуманно резка с тем, чья израненная душа и воспалённый разум требуют трепетной обходительности. Виктория вдруг осознала: в тот день она вновь допустила ошибку. Но теперь она была намерена предпринять попытку всё исправить. Попытка эта может оказаться тщетной, но даже в таком случае это будет большим шагом. Снова, как и три месяца назад, в свои первые дни в должности личного психотерапевта Джерома Валески, она собиралась попробовать подступиться к дикому зверю.       Коридоры-лабиринты становились всё уже и уходили в самую глубь здания – туда, где и положено держать особо опасных пациентов. Виктория не слишком быстро, но достаточно уверено шагала по бетонному полу, и из-под каблуков её туфель выскакивали и эхом бились о стены глухие цоканья. Длинный коридор, больше напоминавший зловещий подземный тоннель без малейшего просвета, освещался ни больше, ни меньше одной отдающей тошнотворный зелёный свет лампой примерно на каждые семь-восемь шагов, а в конце его находилась одна единственная камера. Виктория уже бывала здесь ни раз, а потому знала, что и кто ждёт её за этими жуткими металлическими дверьми с изображённым на них зелёным черепом.       Задержавшие её у порога «пещеры дракона» охранники дали Виктории время убедить не только их, но и, прежде всего, саму себя в том, что эта встреча действительно необходима. Мужчина в чёрной униформе предложил Виктории обезопасить себя наличием заряженного транквилизатором пистолета за пазухой, но та не взяла оружия. Она знала, Джером учует оскорбительный смрад сомнений и начнёт отчаянно выискивать её больное место, в которое сможет вонзить зубы. Поэтому она не станет колебаться, поэтому она не даст ему возможности загнать её в угол.       Это было последнее, о чём она подумала, прежде чем выдохнуть и потянуть на себя злополучную дверь. Дальше – лишь то, чего она так старательно избегала долгие двадцать два дня.       Камера «короля Аркхема» была стандартного размера, ни большой и не маленькой, такой же, как и у большинства пациентов психлечебницы. Но от других камер её всё же кое-что отличало: вместо привычной жёсткой койки, которой Джерома однажды лишили в наказание за одну из множества его «шалостей», под потолком тут висело что-то вроде самодельного гамака, собранного из личных трофеев Валески – рабочей униформы медперсонала. В то время как рыжеволосый услышал скрипящий рокот дверей своей камеры, он беззаботно покачивался в гамаке, что-то напевая себе под нос. До боли знакомый, но не так давно ставший недосягаемым запах заставил его открыть глаза и прервать своё мелодичное мычание.       – Рановато прилетела, Птичка, – протянул он, медленно складывая губы в широкую улыбку. – Весной ещё даже не пахнет.       Он привстал и взглянул на неё, чтобы прочитать по её лицу, какое настроение будет у предстоящего разговора. Она ведь только за этим и любит к нему приходить – за разговорами. Виктория смотрела на него ровно, подбородок держала приподнятым и напряжённо дышала через нос. Джером понял: она пришла сюда явно не в плен ему сдаваться.       – Я не из тех птиц, что улетают на зиму, – ответила доктор, подступившись к заключённому лишь на пару шагов.       – Да. Ты из тех, что бояться перелетать океан.       Гамак слегка прогнулся под Джеромом, когда он сел в нём и свесил ноги, после спрыгнув на пол. Виктория украдкой глянула на крючки, которыми это шаткое сооружение было подвешено к потолку, и удивилась изобретательности его творца. Однако далеко не гамак сейчас волновал Айрис, а воздвигшийся перед ней во всей своей жутковатой красе Джером Валеска.       Вот он, вновь перед ней, тот, о ком говорят, как о слетевшем с катушек, теперь куда более опасном и непредсказуемом безумном психопате, норовившем в этот раз разобрать Аркхем по камешку. Но она смотрела на него, и ничего в нём не казалось ей по-новому безумным. Та же пробирающая до трепетного ужаса маниакальная улыбка на растянутых швами губах, те же плавные, но вместе с тем переломанные движения, тот же пристально следящий за ней взгляд широко распахнутых зелёных глаз. Этот парень для неё был всё тот же.       Ей предстояло держаться беспристрастия, но в этом Вик с треском провалилась, когда вид самодовольно съедающего её взглядом Джерома вдруг заставил её вспомнить о том, что его последние действия погубили больше десятка невинных людей и принесли значительный вред больнице.       – А чего только кабинет электрошоковой терапии? – спросила она, скрестив руки на груди. – Почему бы было не взорвать всю лечебницу сразу, чтоб уж наверняка?       – Вот ты, конечно, глупая птичка! – сказал Джером, закатив глаза и пробежавшись взглядом по потолку. – Я, несомненно, запросто могу устроить крышесносный «бабах», но, взорви я всю лечебницу, где бы я тогда сидел и с замиранием сердца ждал, пока одна заносчивая особа соизволит снизойти до меня? Крышу мне, конечно, в последние деньки неплохо рвёт, но не настолько, чтобы рыть яму под собственными ногами. Я-то парень в своём уме.       Да и говорил он всё так же, подумала Виктория, желая презирать его, но лишь неизменно обожая эти его убеждённые нотки в утверждениях о своей якобы вменяемости. Но всё это она сейчас старательно прятала, а Джерому позволяла видеть лишь своё возмущение. Он продолжил, отвлечённо поправляя вывернувшийся гамак:       – Признаться, я не ожидал от тебя такой, эм... заторможенности. Думал, ты посообразительней будешь и как-то, ну, оперативнее, что ли, отреагируешь на мои телеграммки. Пришлось чуть-чуть переборщить, самую малость, для аппетита, так сказать. И всё же, – голос его снизился и сделался нестерпимо довольным, – игра стоила свеч.       – Прекрати терроризировать лечебницу, Джером, – Виктория решила не тянуть с тем, зачем вообще пришла. Ведь чем дольше она находилась с этим психом в одной комнате, тем больше чувствовала своё увязание в нём.       – А что предложишь взамен? – ухмыльнулся Джером и неспешно двинулся навстречу Виктории.       Та немедленно попятилась и схватилась правой рукой за ручку двери, а левую руку вытянула вперёд, жестом останавливая Валеску.       – Стой на месте, – скомандовала она сдавленным мрачным голосом. – Не приближайся.       Этот её выпад обрушил на Джерома столько недоумения, что его брови невольно взметнулись, и лицо на пару секунд окаменело. Предположение о том, что ему удалось сломать принципы Виктории, вдруг оказалось заблуждением и разбилось о холодный каменный пол, точно волна о скалу. Как же он ненавидел этот её взгляд: аккуратненькие широкие рыжие брови, больно сведённые к переносице, и миндального цвета глаза, полные скорби. Она просит его держаться от неё подальше, но ведь на самом деле хочет совсем иного, и глаза её выдают. До чего же противно ему было смотреть, как эта девушка собственноручно заковывает себя в кандалы, словно нарочно, ожидая помощи.       Она так хотела подойти к нему – ах, как же она жаждала его прикосновений, хотя бы одного, случайного, мимолётного! – но могла лишь держать его на расстоянии. Больше всего на свете Виктории хотелось остаться рядом с Джеромом, однако теперь это перестало быть для неё безопасным. И она скорбела по утраченной возможности вновь позволять ему соблазнять себя.       Джером выполнил её просьбу – отошёл на пару шагов назад – и его лицо ещё долго никак не могло определиться с эмоцией. Оно ни то всё ещё было парализовано от шока, ни то дрожало каждой мимической мышцей от раздражения.       – Я всё это... сделал... ради тебя! – последние слова ему пришлось прокричать, иначе скопившаяся ярость разорвала бы его изнутри.       – Не вздумай даже обманывать себя подобными мыслями! – Виктория тоже заметно повысила голос, и нервы её натянулись, точно струны. – Ты делаешь всё это ради себя, тешишь собственное эго, только ради того, чтобы в очередной раз продемонстрировать всем, какой ты «опасный, гениальный и непосредственный парень»! Ты же у нас такой, верно? Никто и ничто не сравнится с тобой – королём Аркхема! Королём своры безумцев!       Кулаки Джерома больно сжались, но не от досады, не от обиды, не от злости, ни от какого-либо другого гнусного чувства, а от странного желания схватить эту бездумно сотрясающую воздух девушку за грудки её стерильно белого халата и от души швырнуть в стену с благими намерениями отрезвить её. Он едва контролировал этот порыв, держа в голове её неуверенное «не приближайся». Джером посмотрел на Викторию, как на упрямого непослушного ребёнка и сказал:       – Знаешь, в чём твоя проблема, док? В твоей удивительной многогранности: ты где-то такая до одури умная, а где-то тебя даже «идиоткой» назвать будет приуменьшением. Ты либо талантливо прикидываешься, либо и вправду не можешь понять очевидных вещей, а всё пытаешься зарыться куда-то глубже, выкопать что-то, чего на самом деле не существует.       – А знаешь, в чём твоя проблема, Валеска? В нарциссизме! – вспыхнувшая обида непроизвольно подтолкнула Викторию вперёд на один шаг. – Ты считаешь себя центром всего на свете и думаешь, что всё должно принадлежать лишь тебе.       – Да на кой чёрт мне «всё»! – чуть было не прыснул от смеха прогнувшийся назад Джером. – Сдалось мне твоё «всё»! Хватит и одной маленькой глупой докторши из гниющей психушки. Я что, так много прошу?       – Это не!.. Это... Что?..       Слова, что она собиралась сказать ему в ответ на очередную брошенную ей грубость, застряли у неё в горле, и губы её беспомощно задрожали, точно у немого, пытающегося объясниться. Виктория хлопала широко раскрытыми глазами, глядя на Джерома, и внутри появилось ощущение, будто бы её только что спустили с лестницы вниз головой. Почему именно сейчас, именно на этих словах ему вдруг понадобилось стать таким серьёзным? Почему? Ведь он всегда лишь забавлялся с ней. Где-то глубоко внутри она всегда это знала, но закрывала глаза в угоду сладостному ощущению хотя бы призрачной, но надобности кому-то. И что же, получается, несерьёзно к их отношениям всё это время относился вовсе не Джером, а она?..       Где-то между рёбер вдруг появилось неприятное ощущение пустоты, которую сей миг начала заполнять жгучая боль. Сердце, казалось, потяжелело и заколотилось быстрее. Дыхание сбилось, пульс участился. Виктория абсолютно не знала, что сказать, что чувствовать, что думать; где теперь правильно, а где лишь её больное воображение. Она слышала треск в своей голове; слышала хруст собственных костей; слышала обезумевшее биение своего сердца. Что-то будто бы так и рвалось из неё наружу. Щелчок!.. И небрежно склеенная трещина в тонкой броне, зовущейся самоконтролем, стала дырой.       – Боже мой, да что ты такое?! – вскричала Виктория голосом, сорвавшимся в слёзный вопль.       Так неожиданно, так громко, что Джером невольно попятился назад, в ужасе глядя, как с её глаз хлынули слёзы. Её словно подменили, и теперь перед ним стояла не рассерженная на него доктор Айрис, а задушенная страданиями, запутавшаяся в собственных чувствах девушка, чьё имя он даже не знал.       – Зачем я вообще устроилась в эту лечебницу?! Почему я должна была встретить тебя?! Почему?! Почему?! Почему!!! – захлёбываясь слезами, в истерике кричала Виктория. Собственным криком она оглушила саму себя и перестала замечать, как приближается к тому, кому больше не в силах противостоять. – Просто оставь меня! Оставь меня!.. в покое... пожалуйста...       Так непреступно просившая его не приближаться к ней теперь Виктория сама подступалась к нему слишком близко. Силуэт Джерома расплывался в её заплывших слезами глазах, и она всё подходила, чтобы видеть его. В её состоянии Айрис казалось, что парень не услышит её, проигнорирует, как всегда, а потому она должна подойти как можно ближе, чтобы её крик достиг его.       Тяжёлый звучный вздох остановил поток истеричных слёз, и в какой-то момент Виктория проглотила новый, вырывающийся из груди вопль. Камера вдруг наполнилась тишиной, казалось, могильной, после сотрясшего стены отчаянного крика. Тихо хныкающая Виктория вся сжалась и вдруг стала такой... маленькой. Как будто её, точно ненужный лист бумаги, смяли, скатали в комок и бросили в пустую урну. Она больше не кричала, не размахивала руками, а слёзы лишь беззвучно катились по её щекам вниз на ворот белого халата. Джером застыл, впервые в жизни не зная, что ему делать. И вдруг Виктория подняла на него зарёванные красные глаза.       – Обними меня, – произнесла она осипшим мертвецким голосом, как будто просила о предсмертном одолжении.       Огонь, разъедающий её изнутри, вдруг погас, яростное пламя стало маленьким огоньком тихо тлеющей свечи, едва силившейся удерживать эту безрассудную девушку в сознании. Джером растерянно, чуть отпрянув назад, смотрел в её померкшие безжизненные глаза и понимал: эта девушка устала бороться сама с собой, устала звать на помощь, устала пытаться быть хорошей в глазах каждого.       – А как же «не приближайся»? – спросил он, не сводя с неё глаз.       Но Виктория уже начинала бредить и говорить совершенно бессмысленные вещи, задыхаясь и заплетаясь языком:       – Я не хочу, чтобы ты приближался... Обними меня... Держись подальше... Обними... Обними... Не подходи ко мне...       Джером заметил, как её трясущаяся левая рука приподнялась и потянулась к нему в отчаянном желании коснуться его хотя бы одним пальцем, но её будто бы останавливала невидимая стена. Казалось, будто от этого прикосновения сейчас зависела её жизнь, и Джерома это скорее обрадовало, чем напугало. Он был убеждён: сколько бы Виктория не бегала от него, сколько бы ни старалась спрятаться, сколько бы ни внушала себе глупую мысль о том, что может так просто взять и забыть его, она неизбежно всегда будет возвращаться к нему. Потому что только их общение приносило ей радость; потому что только так она могла чувствовать себя живой.       Сняв перчатку со своей правой руки, Валеска протянул её к застывшей руке Виктории. Сначала легонько коснувшись её вздрогнувшей ладони, он невесомо провёл подушечками пальцев по мягким бугоркам фаланг её пальцев, и уже потом, почувствовав её отступающую дрожь, он медленно сплёл её пальцы со своими, уверенно упёршись ногтями в её костяшки. Из вздымающейся груди Виктории вырвался тягостный вздох. Это прикосновение стало для неё долгожданным глотком свежего воздуха после долгого пребывания в закрытой банке, таким пьянящим, что она никак не могла им насытиться. Джером ни на секунду не отводил от неё зачарованного взгляда и с замиранием сердца наблюдал за тем, как влюблённо Виктория смотрит на их сцепленные руки, словно она шла к этому моменту долгие годы, словно это было смыслом всей её жизни.       Упиваться каждым её с трудом выдавливаемым вздохом было для Валески наслаждением, сродни с таким знакомым ему чувством запугивания жертвы, когда делаешь маленькие надрезы на теле до ужаса напуганного человека, слушаешь, как он вопит, корчится от боли и просит сохранить ему жизнь. Джером играл с ней лёгкими прикосновениями, дразнил, не торопясь отдавать ей то, что она так желает. Но скоро его левая рука скользнула между её талией и рукой, мерно легла на её спину, и Джером решительно притянул доктора к себе.       А ведь за прошедшие три недели Виктория уже почти убедила себя в том, что больше никогда не почувствует прикосновения рук Джерома; ей больше никогда не встать рядом с ним в непозволительной близости и не утонуть в его объятиях. Но вот ей снова выпал счастливый билет. От одной лишь этой мысли ей сейчас захотелось расплакаться. Но вместо этого она уткнулась губами в плечо Джерома и наконец-то выдохнула всю свою истерию.       – Какая же ты мазохистка, – с любовью произнёс Джером, всё ещё крепко сжимая её левую руку. Из его уст это звучало почти как комплимент. – Заставляешь себя делать то, чего сама не желаешь; напряжённо думаешь над каждым своим следующим шагом и пытаешься найти самый правильный. Но я скажу тебе кое-что: не бывает правильных решений – решений без последствий. Каждое из них всегда к чему-то ведёт, а ты просто должна выбрать, какой из представленных исходов будет для тебя наименее болезненным.       – Я просчиталась... – наконец-то Виктория нашла в себе силы произнести это вслух, отпустить груз вины за собственную ошибку и избавить себя от вранья.       – Да, и не в первый раз, – в этих его словах не было укора, лишь безобидная усмешка. – Расслабься и просто делай первое, что приходит на ум. Так намного проще.       Виктория смутилась и снова чуть было не заплакала от своей беспомощности. Не желая больше видеть её слёз, Джером последовал своему же совету и сделал то, что первое пришло ему в голову: он начал медленно плавно едва заметно двигаться, подталкивая за собой Викторию, словно бы они плыли в медленном танце. Девушку пробило током: «Как тогда... на музыкальном вечере... на той сцене».       – Расскажи мне, чего ты так боишься, – прошептал Джером.       Пальцем левой руки, что лежала на её спине, он начал медленно водить вдоль позвоночника, будто пересчитывая позвонки. Виктория сделала глубокий вдох и задержала дыхание, пропуская по телу мурашки. Сейчас она боялась лишь того, что Джером выпустит её из своих рук, и только этого она желала бояться всю свою оставшуюся жизнь. Но она знала, он имел в виду нечто другое.       – Я боюсь... – сдавленно произнесла Айрис, – потерять себя.       – О, это совершенно бессмысленно, детка! – заверил Джером, голос которого стал казаться девушке таким тяжёлым и близким, словно это был голос в её голове. – Как ты можешь бояться потерять себя, если ты ещё даже себя не нашла? Но, раз так, чтобы стало немного спокойнее, ты можешь обхватить себя руками и произнести вслух: «Это я, и я всё ещё здесь». А я в свою очередь буду крепко держать твои руки для подстраховки.       Виктории так нравилось думать, что он пытается её успокоить. Ведь это было так не похоже на привычного для всех Джерома, но для неё такое его необычное поведение уже не было чем-то новым, однако неизменно поразительным. Она подняла голову и посмотрела на него. Джером увидел в её глазах столько обожания, с каким она ещё ни разу на него не смотрела, но так на него могла смотреть лишь она. Он наклонил голову ниже, потёрся кончиком носа о нос девушки, точно ластящийся кот, и спросил с нотками обворожительного коварства в голосе:       – Ты ведь всё ещё моя прелестная доктор Айрис, верно?       – Верно, – уголки губ Вик слегка дрогнули в улыбке. – Это я, и... я всё ещё здесь.       Сдержать улыбку Джерому было просто непосильно трудно: после всего, что произошло с ним и с ней за последние дни, после всей этой мясорубки, в которой перетрясли их чувства, он больше не мог сомневаться на счёт Виктории. Да, она влюблена в него. Влюблена так пылко, так безрассудно, что сама боится этого чувства; влюблена до глупости, до безумия, до помешательства, и теряет контроль над всеми остальными, ставшими второстепенными, эмоциями. Ах, как же прекрасна она! Ах, как же прекрасна её одержимость!       Желание играть с ней, дразнить её разгорелось в нём с новой силой. Джером подался вперёд, слегка коснулся губами её губ, дрожащих в томительном ожидании его поцелуя, и замер. Умело создавая иллюзию того, что собирается её поцеловать, щекоча нервы тем самым не только Виктории, но и самому себе, Валеска лишь слегка касался её губ и наслаждался её томным нетерпеливым сбивчивым дыханием, ожидая момента, когда она с жадностью отберёт у него поцелуй.       Вот, она уже привстаёт на носочки, тянется, пытается всеми силами показать, что готова подарить ему ещё один поцелуй. Но Виктория прекрасно понимала, что раззадоривать её – это его излюбленное хобби. А когда почувствовала, что он начинает выпрямляться, так и не поцеловав её, она решила, что на сегодня упрямства с неё хватит. Девушка, обезумев от желания, живо притянула лицо Джерома к себе и жадно припала к его губам, забыв обо всём на свете. Довольный своим успехом Валеска охотно ответил ей на поцелуй сквозь улыбку, обхватил двумя руками за талию и крепко прижал к себе её бёдра.       Виктория не желала думать о том, что всё-таки проиграла Джерому; о том, что сломалась перед всеми, кто уговаривал её поговорить с ним. Она готова была поклясться чем угодно – этот поцелуй стоил всех её стыдливых сожалений, всех её проигрышей, всех страданий. Вероятнее всего, этот поцелуй стоил даже жизней десятка невинных людей. Но об этом Виктория тоже не желала думать.       Её такие сладкие мягкие пухлые губы... Целуя их, Джером из раза в раз всё больше понимал, что никогда не сможет насытиться ими. Его вдруг слегка встревожила мысль о том, что он чуть было не потерял возможность снова вкушать вкус этих губ, но быстро себя успокоил: у него есть ещё достаточно времени, чтобы не только продолжать красть у неё поцелуи, но и однажды познать вкус всего её тела. И пока он может держать её в своих руках; пока есть моменты, когда между ними не остаётся ни миллиметра; пока она тихо постанывает от удовольствия, впиваясь в его губы, мир снаружи не имел никакого значения.       Было ли для Виктории всё это на самом деле проигрышем? Можно ли назвать проигрышем итог, которого она на самом деле подсознательно желала? Сколько не пытайся, а сбежать от собственных демонов не получится. Ведь, в конце концов, все дороги ведут в Рим.

***

      В тот день вся лечебница затаила дыхание и провела так ещё сутки, которые скоро дали понять: нависшая над Аркхемом буря наконец-то стихла. В следующие дни не произошло ни одного убийства работников медперсонала, не прогремело ни одного взрыва, не загорелась ни одна камера. Не только весь Аркхем, но и Готэм теперь вздохнул с облегчением, когда в газетах появились успокаивающие жителей города статьи с заголовками «Волна безумия Аркхема отступила» или «Уснувшее безумие». Читая эти колонки, Виктория тихо хихикала себе под нос: «уснувшее»... Они и вправду считают, что можно усыпить безумие человека, столь неуправляемого, словно морской шторм? Но, если жителям Готэма эта мысль помогает спать спокойно, то пускай газеты и дальше пестрят обманчивыми заголовками.       Восстанавливать Викторию Айрис в должности личного психотерапевта Джерома Валески главврач лечебницы категорически отказывался. Хьюго Стрейндж не мог позволить такому потрясающему стечению обстоятельств пропасть даром. И всё же его пугало то, что после отказа на ненастойчивую (что странно) просьбу Виктории вновь позволить ей заниматься терапией Джерома, она отчего-то не стала устраивать скандал, не раскричалась, не хлопнула кулаками по столу, а просто с загадочной улыбкой удалилась из его кабинета. «Нет – так нет», – такой была её реакция, весьма обрадовавшая начальника.       Пока однажды вечером, когда Стрейндж покидал лечебницу, его не выловили Валеска и Тетч. Разговор с ними у него вышел недолгий. Бесполезным переговорам с психопатами, угрожавшими его жизни, испуганный, но здравомыслящий Хьюго предпочёл согласиться на единственное требование рыжеволосого – вернуть доктору Айрис пост его личного лечащего врача. Тогда-то Стрейндж и почувствовал это отвратительное угнетение своего достоинства. Неприятно было думать о том, что не он – глава лечебницы – на самом деле стоит выше всех. Реальная ситуация обрисовывалась следующим образом: весь Аркхем стал территорией Джерома Валески – королевством безумия во главе с сумасбродным королём.       Однако Стрейндж не позволял этому самопровозглашённому «королю» часто видеться со своей королевой. Он завалил Айрис рутинной работой, выполнение которой требовал от неё на ежедневной основе. Ах, знал бы он, насколько Виктории было плевать на его попытки испортить ей настроение! Нэйтон пару дней назад уехал в Метрополис в деловую командировку, а она все эти дни проводила в таком редком душевном спокойствии: встречалась с Альбертом, проводила время с Джеромом, иногда даже в компании Джервиса Тетча и Джонатана Крейна. После трёх недель ненастных бурь для Виктории наконец-то наступило время оттепели. Быть может, потому что март уже не за горами?..

***

      Это был очередной вечер, когда Виктории пришлось задержаться допоздна на работе за выполнением «важного» поручения главврача. Бумаги же сами себя не сортируют. Глубоко зарывшись в старые документы, она сидела в архиве и уже почти клевала носом. Множество шкафов с номерными ящиками утопали в непроглядной темноте, и обложенный толстыми папками стол со стоящей на нём горящей лампой был похож на спасательный маяк в бескрайнем чёрном океане. Виктория поглядывала на свои наручные часы: идёт уже третий час её бумажной работы, а папок с личными делами пациентов и отчётной документации, кажется, меньше не становилось.       Виктория сняла очки, устало потёрла переносицу и откинулась на спинку стула, запрокинув голову назад. Скучно-то как. А ведь вместо того, чтобы перебирать покрывшиеся пылью архивные записи, она могла бы сейчас прогуляться до одиноко стоявшей в глубине здания камеры, прихватив перед этим с собой чего-нибудь вкусненького, вроде малиновых кексов из обеденной комнаты для персонала. «Интересно, – подумала Виктория, – а Джерому нравятся малиновые кексы?» С этой мыслью к ней пришло необъяснимое желание улыбаться.       Что вообще любит Джером, кроме убийств и издевательств над людьми? Нравится ли ему что-то, что увлекает самых обычных людей? Коллекционирование, чтение, музыка, другие разные хобби... Казалось, всё это не про него. Однако Виктория всегда считала Джерома не просто смышлёным, но даже умным, а потому рискнула предположить, что пристрастие к книгам у него если и не имеется сейчас, то, возможно, было раньше. Их общение длится уже долгих четыре месяца, но за всё это время Виктории ни разу не пришло в голову поинтересоваться у него чем-то таким обыденным, чем интересуются друг у друга нормальные пары. «Пара»! О боже, она действительно подумала об этом слове!       Резво выпрямившись на стуле, Виктория хлопнула себя по щекам в надежде прогнать глупые мысли. Не стоило ей много думать о своих отношениях с Джеромом: они делали её похожей на пустоголовую влюблённую четырнадцатилетнюю школьницу. Вместо этого лучше будет поскорее разобрать оставшиеся документы и отправиться к Альберту. Сегодня она пообещала ему остаться на ночь, чтобы с утра вместе отправиться к нотариусу по вопросу потерянного особняка Кейнов.       Виктория окинула взглядом стопки бумаг: вроде бы осталось немного, нужно поднажать. Взяв из общей свалки документов новую кипу папок, доктор Айрис пролистала парочку из них. «Заключённый К-064 Риккардо Оден» – к личным делам пациентов. «Заключённая М-139 Рейчел Уилтон» – в ту же стопку. «Доктор Мирайя Крид, специалист по электросудорожной терапии» – к личным делам медработников. «Заключённый В-113 Освальд Кобблпот»...       Девушка не спешила убирать эту папку к остальным документам о пациентах и сперва пролистала файлы. С такой яркой личностью как Освальд «Пингвин» Кобблпот Виктории выдалось мельком познакомиться в период его недолгого сидения в кресле мэра города. Само собой, через Нэйтона, который уже в то время был вхож в мэрию. Теперь же Освальда знали как одного из самых влиятельных и опасных гангстеров Готэма, с которым иной раз боялись шутить те же самые «рулевые» города. «Вот так бывшие заключённые Аркхема становятся авторитетами, – подумала Виктория, закрывая папку и кладя её на верхушку стопки. – Удивительнее нашего города могут быть только его жители».       Где-то за полками над дверьми входа в помещение громко шли старые часы. Виктория слышала, как утекает время, а её всё больше одолевала зевота. По телу разливалась усталость. Девушка взяла в руки последнюю оставшуюся папку, которой предстояло оказаться на вершине либо стопки с личными делами пациентов, либо стопки с делами персонала, и прочитала наклейку сверху: «Доктор Регина Айрис, специалист по психохирургии*». Эта фамилия и это имя... Так звали мать Нэйтона. Да, Виктория знала, что миссис Айрис была врачом, но об её связях с лечебницей Аркхем девушке никогда не доводилось слышать.       Фотография внутри папки подтверждала, что это именно та Регина Айрис, о которой подумала Вик. Она чуть нахмурилась, поставила настольную лампу поближе и с любопытством пробежала глазами по основной информации. Регина Айрис работала в Аркхеме, когда ей было тридцать лет, и была не только специалистом в области нейрохирургических методов терапии, но также заместителем главврача. В те годы Аркхем ещё не был пристанищем умалишённых преступников – в этом месте оказывали помощь всем нуждающимся душевно больным людям.       Далее шёл список заслуг доктора, который Виктория предпочла пропустить. Да и врачебные заметки она не горела желанием читать. Она вообще уже не горела никаким желанием кроме одного – поскорее оказаться в такси, направляющемся в город. Уже почти отказавшись от идеи копаться в карьерной истории Регины Айрис, Виктория вдруг остановилась, когда на глаза ей попалась не вшитая в папку страница с данными, написанными отличным от всех остальных заметок почерком.       «13 ноября 1971 года, 16:10. Доктор Айрис привела на обследование ребёнка, мальчика восьми лет. Его имя – Нэйтон. Меня терзают смутные сомнения. Мне кажется, он – её сын. Регина попросила доктора Уорринсона – сведущего в области дегенеративных отклонений – «инвертировать» мальчика. С пациентом была проведена терапевтическая беседа с последующим применением гормона метилтестостерона*.       20 ноября 1971 года, 13:45. Через неделю Регина вновь привела своего сына на обследование. Да – Нэйтон действительно оказался её сыном. Мальчик плакал, завидев стены больницы. Доктор Айрис быстро заставила его смолкнуть. Доктор Уорринсон вновь провёл сеанс. На сей раз он отправил ребёнка на процедуру коразолового шока*. Мне лучше не спрашивать, что у мальчика за расстройство...       20 декабря 1971 года, 14:30. Лечение в течение месяца адренокортикотропным гормоном гипофиза* не дали результатов. Нэйтону Айрису прописан курс гипнотерапии*».       Холодный пот проступил на лбу Виктории, пока она вчитывалась в записи, судя по всему, сделанные каким-нибудь практикантом, которому позволяли совать нос не дальше поверхностной процедуры терапии. Она просто не могла поверить: Нэйтон Айрис в детском возрасте подвергался психиатрическому лечению! Если подумать, в этом была лишь малая часть невероятного, всё остальное – очевидная истина, о которой Вик могла догадаться по психическим расстройствам Нэйтона, видным невооружённым глазом. Так значит, у его психоза есть собственная история, и его поведение это не просто необоснованная жестокость...       Нэйтон и Виктория, хоть и были супругами, никогда не имели той близости, что связывает двух обручённых людей. Если она ещё в самом начале их брака пыталась раскрыться ему, то Нэйтон никогда не интересовался её личностью, и уж тем более – не посвящал Вик в тайны собственной души. Викторию вдруг ошеломила обрушившаяся на неё, точно снежная лавина, догадка: может ли её профессия быть причиной необъяснимой ненависти Нэйтона? Может ли оказаться так, что два года она подвергается физическому насилию только лишь потому, что когда-то связала свою жизнь с психиатрией?       Усталость и желание поскорее оказаться в уютной старой квартирке Альберта пришлось отложить в сторону. Виктория прошерстила всю папку с личным делом Регины Айрис, внимательно вчитываясь в каждую деталь, пока не поняла, что в любом личном деле работающих с ней в одно время докторов могут быть запечатлены моменты лечения Нэйтона Айриса. И девушка с новыми силами вновь перевернула старательно сложенную ею башню из папок с личными делами работников лечебницы.       Стрелки на настенных часах уже выстукивали полночь. Поиск информации о лечении Нэйтона Айриса отнял у Виктории ещё три часа времени, которое она уже давно могла проводить в компании друга. Но она сидела в нескончаемом океане бумаг в надежде найти зацепки. Ей наконец-то выпал шанс узнать правду о том, откуда растут ноги психопатии Нэйтона. Виктория не сразу подумала об этом и не сразу приняла подобную мысль за потенциально возможную, но... вдруг Нэйтону ещё можно помочь?       Три часа поиска не принесли ничего полезного, кроме информации о том, что восьмилетнего Нэйтона Айриса лечили различными гипнозами в течение года, после чего Виктория нашла упоминания о его новом появлении в лечебнице уже через десять лет. Сообщалось, что патология была успешно искоренена. Но ни слова о самой патологии, ни даже малейшего намёка на её сущность. В одном из документов примечанием шла всё объясняющая подпись «Под личную ответственность доктора Регины Айрис. Не нуждается в детальном документировании». Мать Нэйтона не хотела делать из душевных травм своего сына достояние общественности. Без сил упёршись плечом в стол сидящая на полу Виктория вздохнула: больше ей тут ничего не найти.       Подумав о том, что ей следует пролистать специальную литературу и вспомнить область применения некоторых препаратов, о которых она прочла в записках о терапии Айриса, Виктория быстро сложила старые папки и покинула архив. Лечебница уже пустовала, лишь охрана неизменно несла службу у блоков с камерами, из которых кое-где всё ещё раздавались истерические крики, смех, песни и прочие разнообразные звуки.       В жутковатой тишине пустого малоосвещённого коридора вдруг раздался телефонный звонок. Виктория сунула руку в карман своего халата, достала мобильный телефон и взглянула на экран. Звонил Брюс Уэйн.       – Брюс! – её голос звучал очень энергично, когда она нажала на кнопку принятия вызова и приложила трубку к уху.       – Виктория, простите, что беспокою в такой поздний час, – тут же извинился Уэйн, – но я звоню, чтобы попросить Вас о встрече завтра. Я предпринял кое-какие меры, но нам нужно обсудить детали с глазу на глаз.       – У меня тоже есть, что Вам рассказать.       – Отлично. Завтра после полудня Вам удобно?       – Полагаю, что да, – Вик улыбнулась, сама не зная, зачем, и свернула из фойе к коридору, ведущему к лифту.       – Тогда я заеду за Вами около часа дня.       – Что? Заедете? Нет, нет, ни в коем случае, это лишнее!       – Доброй ночи, мисс Кейн, – и вызов был прерван.       Виктория не была уверена, но на последних словах Брюс, кажется, посмеивался. Его, определённо, не переставала веселить эта её чрезмерная неловкость.       Думая о том, что Уэйн уже начал предпринимать меры, и радуясь её завтрашней встрече с ним, Виктория быстро добралась до лифта и вызвала его. В шахте всё загудело и загромыхало. Вокруг в коридоре не было ни души, и тишина стояла мертвецкая. Наверняка никого из докторского состава сейчас уже нельзя было тут встретить.       Виктория зашла в открывшиеся перед ней двери лифта и нажала кнопку «3 этаж». Тяжёлая металлическая коробка тронулась по направлению вверх, погрузив доктора Айрис в невесомое чувство перегрузки. Под мерное урчание канатных тросов, тянущих лифт, Виктория не переставала думать об архивных материалах девятнадцатилетней давности. Документы гласили, что терапия Нэйтона увенчалась успехом, а значит, она не может предъявить эти бумаги в суде в качестве доказательства невменяемости Айриса. Но так ли это на самом деле? Либо Нэйтон умело притворился здоровым, чтобы добиться медицинской выписки, либо произошла врачебная ошибка. Виктории ещё о многом нужно было поразмышлять, но её мозг уже открыто протестовал и отказывался проводить сложные мыслительные операции. Как же хотелось поскорее упасть в мягкую кровать и провалиться в сон.       На третьем этаже было так же безлюдно, как и на нулевом, и на первом, да и на освещении по ночам тут явно экономили. Благо, кабинет Виктории располагался не так уж далеко от лифта, и она быстро добралась до него. Дверь, кстати, после того случая с Дойером была заменена на новую. И именно это сейчас заставило Викторию замешкаться, стоя напротив двери своего кабинета: она никак не могла найти в карманах новый недавно врученный ей ключ от нового замка.       Вдруг ноги её подкосились из-за неожиданного удара по подколенным ямкам. Кто-то, чьего лица она не увидела, схватил её со спины и крепко прижал к лицу марлевую ткань, пропитанную каким-то мерзким едким запахом. Испуганная Виктория попыталась закричать, но вышло лишь сдавленное мычание. Выбитая из равновесия девушка отчаянно вырывалась и размахивала руками в попытках ударить нападавшего, пока вдруг не почувствовала вялость в конечностях. Её руки словно отсохли, а ноги изогнулись коленями друг к другу и беспомощно повисли. Сквозь мутную пелену путавшихся мыслей в голову просачивалось понимание: на марле был сильнодействующий седативный транквилизатор.       Руки неизвестного за её спиной ослабили хватку, дав обездвиженному телу Виктории Айрис рухнуть на пол. Девушка ударилась щекой о пол, но не почувствовала боли. Она не почувствовала ничего, кроме тяжести собственных век. Чьи-то руки, кажущиеся такими несоразмерно огромными, перевернули её на спину.       – Всё будет хорошо, Виктория. Всё будет хорошо, – нарочито мягкий успокаивающий голос, звучавший словно за толстым слоем купола, не был похож ни на один из голосов, которая Виктория могла услышать в этой лечебнице. Кажется, не был...       Наркотик уже пульсировал по жилам Виктории и тоненькой приятной плёнкой обволакивал мозг. Она теряла сознание. Последнее, что она увидела, перед тем как лишиться сил к сопротивлению, был слепящий зелёный свет кварцевых ламп, который ещё недавно казался ей тусклым. И расплывчатый силуэт лысого мужчины в круглых очках.