На память

А потом Мила, только отпраздновавшая одиннадцатый день рождения, приходит на тренировку с короткой стрижкой. Гоша тут же бросается шутить, мол, вот, Вить, ты единственный у Фельцмана остался за барышню, Виктор в ответ тут же припоминает ему те два года, когда Попович ходил с длинными патлами, в футболках Kiss и Metallica и даже пытался красить глаза — выглядел он инфернальным пиздецом, фотографию с празднования Нового года — единственную сохранившуюся — Яков даже, поржав, приклеил к шкафчику с алкогольной нычкой в тренерской — вместо предупреждения от Минздрава о вреде употребления, значит; Гоша, справедливо считающий эту страницу своей биографии позорнейшей, сникает и тут же валится с каскада, который отрабатывает этим вечером. — Зачем? — Виктор осторожно дергает Милу за короткую прядь на затылке, пока она пытается решить, надеть ей куртку или выехать так, в футболке; ему правда интересно, что должно случиться, чтобы так кардинально изменить свою внешность. — Да надоели, спасу нет! — Мила снимает блокираторы, Виктор, прижимающийся к бортику, смотрит на нее — и это смешно — Бабичева, еще абсолютно по-детски плоская, теперь совсем похожа на мальчишку; она выезжает на лед, скользит по широкому кругу — и выглядит издалека несчастным воробушком, потрепанным котами и жизнью. Виктор качает головой и переделывает хвост, убирая растрепавшиеся пряди — сам он к такому точно не готов: помимо того, что волосы у него красивые, необычного цвета и послушные — мечта всех девчонок на катке (и половины по всему миру) — это еще и удобный антистресс, который всегда под рукой — на редких уроках и в КиКе, в ожидании самолета и своей станции метро ему всегда есть, что заплести, распутать или расчесать. Ему нравится их прохладная мягкость, когда снова не удается уснуть из-за смены часовых поясов и он лежит, раскидав волосы по постели, пропускает их сквозь пальцы — это успокаивающе, как ручей под ладонью. Он слишком к ним привык. *** День капитально не задается: Елена Дмитриевна, с которой он работает уже лет семь, как всегда на высоте — костюм для произвольной выглядит великолепно, сам Виктор тоже, кажется, был ничего буквально до переодевания, но вместе все смотрится как-то нелепо и странно; он не понимает причину, Елена Дмитриевна вздыхает и, кажется, что-то точно знает, но молчит. Они договариваются встретиться через несколько дней и Виктор уходит в подступающие сумерки, почти такой же хмурый, как грозовое небо. Он немножко злится на это загадочное молчание и очень недоволен собой, хоть и не может понять причину, но напряжение будто оседает в костях и держит его до ночи, не давая нормально тренироваться и спокойно спать. Потому следующим утром он просыпает почти на час. Ноги путаются в одеяле, поэтому из постели он выпадает. Пару раз ушибается, не вписавшись в углы, пока бежит в ванную, на ходу натягивая футболку. Умывается ледяной водой, прогоняя остатки сонливости, спешно вытирает лицо, пытаясь понять, надо ли бриться, — и в этот момент не узнает человека в зеркале: он кажется таким дурацким, несуразным, неуместным, как труп лесоруба в белоснежной детской. Виктору странно — он никогда не чувствовал себя неуместным. Он забывает про время и разглядывает свои черты, изменившиеся за последние месяцы, трогает пальцами челюсть, скулы, лоб, знакомясь со своим новым лицом, пропускает сквозь пальцы длинные пряди — и они кажутся лишними, и Виктор чувствует себя таким уставшим от необходимости ходить с ними... В голове мелькает мысль, озвученная ворчливым голосом Якова, что надо бы их обстричь, но не встречает привычного сопротивления в душе, и Виктор удивленно думает — кажется, действительно пора. Эта мысль с ним, даже когда он влетает в ледовый дворец за десять минут до начала тренировки и получает нагоняй от Фельцмана. Несмотря на кажущуюся импульсивность, он обычно обдумывает свои поступки, особенно — такие радикальные, но проходит день, и затем ночь, и наступает новый день, а он все еще чувствует, что принял действительно верное решение. Длинные волосы словно сковывают его, как старые узкие одежды, и он предвкушает, как избавится от них, выпорхнет из приевшейся оболочки. *** — Тебя Никифоров искал, — докладывает драматичным шепотом Леночка, когда Мила приходит на тренировку во вторник. Непонятно только, чего она шепчет — на скамейке возле катка они только вдвоем: в последние три недели Мила так эффективно отвешивала люлей всем, кто пытался шутить над ее новой прической, что теперь народ автоматически рассасывается по периметру, стоит ей прийти. Бабичева ни о чем не жалеет, — мысленно повторяет она каждый раз; ее мама, которая никогда не врет, говорит, что она очень хорошенькая, а остальные могут идти лесом. — Мила! — зовет голос за спиной, и эхо нещадно разносит звук по открытому пространству. Леночка рядом сдавленно пищит, пока Бабичева разворачивается и видит радостно спешащего к ней через каток Виктора. — Есть минутка поговорить? Она кивает и косится на Леночку — та славная и незамутненно естественная в своей наивности, поэтому порой болтает лишнее, хоть и без злого умысла. — Понял, — ухмыляется Никифоров и кивает в сторону выхода. — Пошли, выпьем чаю. И когда за ними закрывается дверь с надписью «Лед», Виктор наклоняется к самому ее уху и шепчет: — Отведи меня к своему парикмахеру? Мила фыркает и заливается смехом. *** До парикмахерской они добираются к полудню, радуясь на пороге, что ее еще не закрыли на обед. Мастер предсказуемо охает и дважды отказывается его стричь; потом молчит еще секунду и добавляет, будто Виктор не понял: «Нет!». Никифоров же упрямо тычет пальцем в модель в журнале, которая ему приглянулась, и гнет свою линию. Мила, выглядывающая из-за угла, отражается в зеркале и прекрасна в своей молчаливой поддержке. В итоге к нему вызывают стилиста из соседнего зала. Виктор на всякий случай прикидывает, есть ли у него с собой достаточно наличных, чтобы заплатить за такую роскошь. Бартер «бесплатная, но экспериментальная стрижка» выливается во что-то... откровенно странное, но он с удивлением понимает, что ему правда это идет. Снова не получается привыкнуть к тому, что это он в отражении, но этот незнакомец ему точно нравится. Виктор трогает короткие пряди на затылке, наслаждаясь приятным ощущением легкости — он и представить не мог, что волосы действительно такие тяжелые! Парикмахер уже у выхода догоняет их и сует Миле в руку лист, сложенный кульком; она выуживает из него прядь только что отстриженного у Виктора и делает круглые глаза. — Да хоть матери его отдай! — заклинает мастер и не отпускает ее, пока она не уберает такую странную памятку в сумку. В городе гуляет ветер, и Виктор жмурится, по привычке опасаясь, что по глазам хлестнет волосами, но этого не происходит, только челка знакомо мешается — и становится якорем между старым и новым. — Как ощущения? — с любопытством спрашивает Мила, завязывая на ходу шарф. — Уши мерзнут, — пожимает плечами Виктор, и она понимающе смеется, кивая. — Пойдем ко мне, я тебя обедом накормлю и помогу с домашкой, — предлагает он, когда они доходят до метро, и Мила, поколебавшись, соглашается — все равно школа у нее рядом с Василеостровской, а Никифоровы, вроде, живут где-то в том же районе. — Только еще сперва зайдем на примерку, это быстро, минут пять. Она никуда не спешит, поэтому снова кивает. Женщина на пороге всплескивает руками, увидев их, и вьется возле Виктора волчком, пока Мила принюхивается и оглядывается; комната, куда их проводят, пахнет пудрой и больше похожа на гардероб — вдоль стен тянутся стойки с костюмами, и она, пока хозяйка воркует с Виктором, гладит пальцами чей-то изумрудный жилет — ткань очень красивая и приятная на ощупь, Мила бы хотела себе такое платье, но что-то подсказывает, что пока позволить себе такое она не сможет. — Господи, совсем взрослый! — охает женщина, поправляя рукава костюма Виктора. — Погляди на себя только! Никифоров оборачивается к ней лицом, кажущийся действительно неожиданно взрослым и неприступным, и Мила ощущает странную, незнакомую робость. Но Виктор ловит ее взгляд и подмигивает — становясь все тем же хулиганистым парнем — и напряжение отпускает. *** Дома у Виктора только улыбчивая бабушка и восторженный Маккачин, они выводят его вместе на прогулку, болтая обо всякой ерунде, Мила рассказывает про свою кошку Муську, которая старше нее самой на пару лет. Потом их кормят еще горячим обедом, и к моменту, когда они усаживаются за рабочий стол в комнате Виктора, Мила понимает, что ей очень нравится сегодняшний день. Еще несколько лет назад, когда они только познакомились, дружелюбный симпатичный мальчик, который тогда еще не был ни мировым чемпионом, ни звездой, показался ей очень славным; девочке, которая полжизни хотела иметь старшего брата, лучшей кандидатуры на этот пост было не найти — пусть они не слишком много общались до этого, были моменты, когда Виктор прекрасно исполнял безмолвно возложенные ею на него обязанности, а Миле и мечтать о большем не имело смысла. — Ты правда выглядишь очень взросло, — замечает она, пока Виктор сосредоточенно строчит на листке примеры по математике за пятый класс. — Программ тебе серьезных понаставят!.. Яков будет счастлив. Пока не поймет, что ты все еще шкодливый засранец. Виктор фыркает и треплет ее по голове. — Приходи завтра снова. Уже позже, собираясь на учебу, Мила находит в кармашке рюкзака уголок с волосами и, подумав, крадется в гостиную, вытаскивает с полки первую попавшуюся книгу и засовывает его между страниц. *** — Ага, если бы им вообще было дело, что эта книга в библиотеке — в двух экземплярах, а в интернете ее днем с огнем не сыскать! Мила плюхается на диван с почти кинематографичной грацией. — Я никогда не пойму российскую систему образования, — едва скрывая досаду, говорит Юри, и склоняется над ней. — Ты сейчас или после обедать будешь? Виктор только через полчаса приедет. Она поворачивает голову в сторону книжных полок и низко стонет, оценивая их количество. — Лучше сейчас, — убито говорит она, проклиная свое решение поступать на факультет психологии, — иначе мы рискуем не дожить. Тратят на поиски книги весь вечер — Виктор успевает вернуться, Маккачин — потерять ко всему происходящему интерес, а шея самого Юри — заболеть из-за постоянного наклона вбок. Он не знает, как читается заботливо написанное на листочке слово, с которым он сравнивает надписи на обложках, но, кажется, весь ближайший месяц оно ему будет сниться. — Слушай, вроде она, — негромко бормочет Мила у дальнего стеллажа. Юри не понимает русского, поэтому даже не отвлекается на звук, вытаскивая очередную книгу. Между страниц что-то лежит, и он, уже натыкавшийся на старые семейные фотографии, засушенные цветы и пару фенечек, предвкушает, как ребенок, очередную находку. — Душа моя, сворачивайся, мы ее нашли! — радостно звучит голос Виктора где-то на периферии, но абсолютно не осознается, Юри пытается понять, что у него в руках; первая мысль — об оригами, но лист сложен слишком неряшливо, да и он не может вспомнить ни одной похожей конструкции, хотя Бог знает, сколько они сложили разного из бумаги, когда у Юко оригами стало вторым по значимости — после фигурного катания — хобби. Только несколько секунд спустя он понимает, что внутри что-то есть. Он осторожно распрямляет пожелтевшую бумагу... — О, так вот куда я их тогда сунула! — раздается оглушительно над его ухом и он вздрагивает, едва не рассыпав волосы вокруг. — Я уже и забыла сто лет как! — Мила опирается локтем о плечо Юри, приподнимает длинную серебристую прядь и фыркает. — Выглядит, конечно, крипово. — У меня вообще вопрос, откуда это здесь взялось, — Виктор прижимается к нему с другой стороны, тут же обнимая. — Я этого в дом не приносил. — Сразу видно, насколько ты читающий! — ухмыляется Бабичева и бодро направляется в сторону кухни. — Предлагаю предаться ностальгии с чем-нибудь, похожим на кофе. Потом она оборачивается и лукаво щурится. — Вообще, конечно, я даже не знала, что та парикмахерша припрятала для тебя столько от щедрот. В случае твоего облысения, если их правильно покромсать, можно сделать прямо полноценный парик! — Мила! — возмущенно ахает Виктор. — У нас в семье никто из родственников не был лысым! Только дядя двоюродный, но он пришлый! — Конечно-конечно, — преувеличенно серьезно кивает Мила, а потом прыскает. — Расслабься, это просто Яков у тебя на глазах полысел. А ты, конечно, выглядишь взросло, но я же знаю, что ты — все тот же шкодливый засранец.