Pass This On

За панорамным окном чернильные сумерки заливают чистое небо. На город по-летнему быстро опускается ночь, и ее влажный холод поднимает над раскаленным за день асфальтом туман. Загорающиеся огни мягко переливаются, похожие на встревоженных светлячков — или горящие в мареве глаза лавкрафтовских чудищ, все-таки Мари больше по душе мрачноватая романтика хорроров. Очередной длинный и шумный день завершился, и теперь, наконец, ритмичная музыка сменилась классикой, а гомон и ропот толпы — негромкими разговорами, деликатным стуком каблуков и перезвоном бокалов с вином; финальный день танцевальных соревнований логично заканчивается банкетом. — Я влюблен в твоего брата. Мари никогда не была особо эмоциональна, но свою флегматичность всю жизнь рассматривает с положительной стороны: она была удобна в школьных стычках, при вранье родителям, просто в быту и при общении — Мари все эти годы чувствует себя скалой, омываемой торопливыми потоками чужих быстрых эмоций, но ни капли не страдает, все еще способная и любить, и сочувствовать, и горевать, скорее, с любопытством исследователя наблюдает за метаниями и перепадами настроения других, особенно своего порывистого младшего братца. Но сейчас, оборачиваясь от окна, она уверена, что на лице у нее самая сложная и яркая гамма чувств за всю жизнь. — Прости? — Твой брат, Юри, — незнакомец смотрит на нее открыто и спокойно, глаза блестят не настолько, чтобы можно было заподозрить его в катастрофической степени опьянения. — Я влюблен в него. И он, конечно, не совсем незнакомец, пусть они прежде и не встречались лично — о Викторе Никифорове не слышал только глухой или мертвый, весь танцевальный мир у его ног, и, как подозревает Мари, ее глупый наивный братец тоже — она сама танцует ради процесса и крайне поверхностно в курсе о происходящем в их стане, поэтому Никифорова узнает сперва только из-за неоспоримого сходства с несколькими плакатами в комнате Юри; надо отдать должное этому харизматичному русскому — плакаты даже проигрывают его живой красоте. Но несет он, конечно, отборную чушь. — Не понимаю, — наконец совладав с собой, твердо отвечает она. У нее большие сомнения, что слово “love” в мире, где его успешно коммерциализировали, можно воспринять как-то иначе, но мало ли. Языковой барьер — штука такая, никогда не знаешь, как повернется. — Он потрясающий, — ничтоже сумняшеся признается Никифоров и улыбается. — Вы отлично смотритесь в паре, но он, извини, все же ярче. Как будто Мари не знает. Ее искренней любви к танцам хватает ровно настолько, чтобы она не выглядела мебелью в руках сияющего на танцполе Юри — может быть, несмотря на то, что жюри и критики отмечают их самобытное очарование и бесспорное чувство ритма, есть немного ее вины в том, что они только второй год участвуют в международных соревнованиях; открытое и искреннее признание роли пылкой Милы Бабичевой в своих успехах, подтверждаемое не одним интервью, которые ей невольно приходилось слушать, находясь рядом с Юри очень много времени, в глазах Мари дают Виктору бонусные очки к положительной характеристике личности; равноценность и важность обоих партнеров накладывает отпечаток на стиль — союз подвижного, как ртуть, Никифорова, и страстной, обжигающей Милы считается образцовым, и именно их танго ей включал Юри, когда четыре года назад они пытались добавить элементы жгучего фламенко в танец, когда три года назад он пытался объяснить, что не так с движениями ее бедер во время румбы, когда два года назад не мог описать летучесть и живость, которые были необходимы для вальса. Если бы Мари видела больше, она бы знала, что на тренировках Юри очень похож на Виктора. Если бы Мари видела больше, она бы знала, что на соревнованиях Юри не похож ни на кого и сияет особенно. И он умеет веселиться и наслаждаться миром — все-таки в полицейский участок три недели назад, откуда она их с Пхичитом забирала, они попали именно по вине Юри — но все равно всегда казалось, что будни он живет вполсилы, как черновик пишет, полностью раскрываясь только когда звучит музыка и горят софиты. В танцующего Юри влюбиться было бы несложно, хотя сам он не казался особо заинтересованным в отношениях в любой из моментов времени вне сценических образов. Даже если бы он не рискнул отказываться от Виктора из-за своей фанатской любви, вряд ли бы это могло закончиться чем-то плодотворным, а собирать разбитое сердце брата Мари не горела никаким желанием. — Он совсем не умеет давать интервью, — тем временем сетует Никифоров, и Мари закрывает открытый было рот, чтобы переварить новую информацию. — С этим надо что-то делать, а то со временем он только нервничать меньше стал. Виктор Никифоров смотрел интервью с Кацуки Юри. Звучит сюрреалистично, и Мари пытается совладать с лицом. Их не так часто ловят журналисты, но за все годы подборка должна была собраться приличная — ей немного любопытно, сколько из этого видел Виктор. Ей немного неловко — Юри, несмотря на нервозность и замкнутость с незнакомцами, всегда очень искренен и не скрывает ни своего восхищения Виктором, ни подробностей бытия; “В конце концов, — говорил он сам, — я живу маленькую, скучную жизнь, в ней нет скандалов или происшествий, которые стоило бы утаивать”. Мари с беспокойством думает, не пошел ли Виктор в атаку, считая ее восторженного брата легкой добычей. — Он говорил, что восхищается тем, как я танцую, — спешит усилить ее настороженность Никифоров. — Но ни в одном из интервью не упоминаются его партнеры, поэтому я немного переживал, вдруг не в его вкусе, и хотел сперва поговорить с тобой. Виктор Никифоров переживал, что может не понравится Кацуки Юри. Оборжаться. Мари нервно хмыкает и тут же пытается изобразить приступ кашля. Сегодня мир сошел с ума, и она чувствует себя неловко, невольно оказавшись в эпицентре чужой тайной драмы. — Или он предпочитает молоденьких брюнетов? — с напряженной улыбкой продолжает Виктор, глядя куда-то за ее плечо. Мари невольно оглядывается, не понимая сперва, куда смотреть; братец удаляется в темноту ночи, разбавленную теплым светом фонарей, беззоботно болтая с Пхичитом, и она, если честно, готова поклясться, что Юри скорее однажды заявит “Познакомься со своим новым братом”, чем “Мы решили сыграть свадьбу”. Скорее всего, они сбежали с банкета и отправились на прогулку — это первый раз, когда они все в Барселоне, а Пхичит очень любит новое и наверняка уже вооружился селфи-стиком, чтобы это новое запечатлеть. Она косится на Виктора и умиляется сложной смеси огорчения и зависти на его лице. — Ты балбес, — наконец, говорит она, и достает из клатча мобильный. Там, за стеклом, в прохладной испанской ночи, Юри останавливается под фонарем и выуживает телефон из кармана, подносит к уху. — Я не очень хорошо себя чувствую, можешь посадить меня в такси до отеля? — беззастенчиво врет Мари и выводит кончиком пальца на стекле незамысловатые ромбы, пока Юри там, на улице, напряженно хмурится и, тронув Пхичита за плечо, направляется назад. — Нет, я буду в порядке, просто надо добраться до номера и лечь спать, — хватает красноречивого взгляда, чтобы Виктор, наверняка желающий помочь, промолчал и поджал встревоженно губы. — Хорошо. Я подожду тебя у входа в зал. Через пятнадцать минут, видя в окно такси, как Юри и Виктор, переговариваясь, плечом к плечу отправляются в сторону центра города, она, наконец, выдыхает. Пхичит, сидящий рядом и сославшийся на внезапный приступ мигрени, коротко смеется: — Ты правда хочешь лечь спать или тоже просто хотела быть тактичной? Мари даже не отвечает, только улыбается и подмигивает. Пхичит смеется снова — еще громче на этот раз. — Может, нам тоже все-таки прогуляться? Ночь волшебная! С Чуланонтом можно болтать обо всякой ерунде — или молчать, и Мари пожимает плечами. — Только дай мне переодеться и снять чертовы каблуки.