Слишком устал

— У тебя стоит. Сказал бы кто Юри полгода назад, что он такое вслух произнесет — он бы умер. Но теперь они с Виктором вместе — совсем вместе — завтракают, тренируются, занимаются любовью, готовят ужин, обнимаются — и Юри, все еще немного ощущая неловкость, говорит это — вдруг он может протянуть руку помощи? Виктор выстанывает «Мнх!» и поворачивает голову, почти пряча лицо в обивке дивана. Он сейчас похож на тряпичную куклу, которую ребенок, наигравшись, отбросил в сторону. — Я знаю, — обивка глушит звук, поэтому Юри наклоняется ближе, чтобы расслышать. — Это потому, что ты шикарный. Но я слишком устал. Он упадет, когда я отрублюсь. Юри вздыхает и оглядывает безвольное тело — Виктор даже не переоделся, только пришел после тренировки и сразу рухнул. Маккачин рядом вертится и поскуливает, пытаясь подлезть под хозяйскую ладонь, лижет эти его тонкие пальцы, но потом вздыхает жалобно, как старичок, и уходит к своей подстилке — они мало разговаривали с Виктором о том, как он жил до появления Юри в их с Маккой жизнях, но этого хватило, чтобы понять — вот таких вечеров, когда от измученного хозяина было не дождаться ни ласки, ни тепла, было достаточно. Пусть раньше не было дополнительной нагрузки в виде тренерства, но ведь были и учеба, и пубертат, и бог знает, что еще — Юри помнит те фотографии, просочившиеся в Интернет, на которых двадцатилетний Виктор выглядит разбитым и измученным, потому что, по слухам, умер его отец, и из-за этого он чуть ли не поселился на катке. А на этой неделе у них уже пять дней не было перерывов, и такой режим выжмет до капли кого угодно; Юри сам к вечеру чувствовал себя не в форме. Его охватывает почти ощутимое горечью на языке чувство вины, но оно так сложно переплетается с благодарностью за все усилия, что Виктор прилагает; и это незнакомо, он привык испытывать только сожаления о том, что подводит и вечно приходится не к месту. «Боги, — думает он, глядя, как подрагивают тонкие пряди серебристой челки от медленного дыхания, — я действительно его люблю». Он отставляет на журнальный столик кружку и откладывает полотенце, вытирает влажные ладони о ткань домашних штанов и опускается на колени, морщится, потому что на правом уже несколько дней цветет некрасивый синяк после неудачного прыжка, поэтому он быстро сбрасывает на пол одну из диванных подушек. — Вау!.. — сонно тянет Виктор, когда он принимается расстегивать его ремень и молнию на джинсах. — Ты меня просто раздеть собираешься или?.. — Или, — решительно прерывает Юри, стягивая джинсы вместе с трусами и обхватывая его член ладонью. — Возражения? — Я овощ, — сообщает Виктор, с интересом приоткрыв один глаз, и предвкушающе выдыхает через разомкнувшиеся губы. — Если тебя это устроит... — Просто расслабься сейчас, — советует Юри и широко проводит языком от основания до головки. Если бы какое-нибудь божество однажды спросило Юри «О чем ты, милый мальчик, думаешь, когда делаешь минет?» — он вряд ли бы ответил что-то хоть немного внятное. О том, что надо Виктору купить на каток гель для душа, чтобы он после тренировки не воровал взамен своего закончившегося у Юры раздражающе химозный. О том, как приятно слушать сбившееся дыхание и ловить напряжение тела, накатывающее на Виктора волнами. О том, как исчезает весь мир вокруг, остаются только они вдвоем в этом пространстве и мгновении. О том, что у Виктора вены в одном из чувствительных мест пересекаются, образуя треугольник, и как он бездумно вычерчивает его кончиком языка, увлекшись. О том, как все еще странно ощущается, но очень возбуждает тяжесть члена на языке — по этому поводу у дядюшки Фрейда наверняка была бы припасена лекция, но Юри слишком все равно на психоанализ в целом, а в такой момент — тем более. Не хватает кислорода, голова идет кругом. У Виктора кожа бархатистая и очень горячая. Горло все еще саднит. Челюсть почти сводит. Пальцы Виктора перебирают его волосы и нежно гладят уши. Следить за зубами. Бормотание не разобрать, можно мысленно в который раз пообещать себе выучить русский. Из-за пульсации в голове Юри не столько слышит, что он задерживает дыхание, сколько чувствует: рука на солнечном сплетении Виктора, когда тот замирает, напряженный, как тетива, и только сердце бьется прямо в ладонь, сильно и упруго. Потом мир снимается с паузы, и Виктор размякает среди диванных подушек. — Так хорошо, — дрожаще выдыхает он, раскрасневшийся и взмокший, облизывает пересохшие губы и моргает сонно, невидяще, будто утро и в глаза попало солнце. — Так хорошо, Юри. — Ты красивый, — тихо улыбается он в ответ, прижимается щекой к влажной коже бедра, отпечатывает пару поцелуев. Виктор фыркает. — Что, только с этого ракурса? — они оба смеются, когда Виктор с трудом поднимает руку. — Иди ко мне? — и Юри падает рядом в его объятие, трется щекой о плечо, щекочет губами и дыханием шею; Виктор ежится и хнычет, как ребенок, но недовольным не выглядит: тянет его ближе, целует звонко в губы раз, другой, потом глубже — Юри уже научен и не противится, не возражает «но я же только что!..», не отворачивается. Сердце под его ладонью бьется уже медленнее, размереннее, успокаиваясь. — Если транспортируешь меня теперь в ванную — я на тебе женюсь! — мурлычаще искушает Виктор. — Ты все только обещаешь! — тянет Юри, притворно вздыхая — и осекается, когда ловит его взгляд — прямой, нечитаемый, неожиданно трезвый для послеоргазменной неги. — Я шучу, — добавляет он, пугаясь. — Я понял, — медленно отвечает Виктор, не меняясь в лице, и сам встает с дивана. Юри не шевелится, пока не слышит звука бегущей воды из ванной, а потом тоже поднимается, забыв забрать полотенце и кружку, моет руки и лицо в раковине на кухне и уходит в спальню. Он оставляет свет включенным, чтобы Виктор не споткнулся по дороге, сжимается на своей половине кровати почти на самом краю, накрываясь одеялом с головой — никак не может избавиться от ощущения, что он все испортил. — Я тебя люблю, — шепчет Виктор, вернувшись, целует взлохмаченный затылок, мочку прикрытого отросшими прядями уха, тянет ближе к себе, обнимает — у него опять холодные губы и руки из-за того, что он всегда умывается ледяной водой, он пахнет фруктовым гелем для душа — и все это уже так знакомо, что Юри помимо своей воли расслабляется и засыпает. *** — Юра попросил помочь, — говорит Виктор где-то через неделю, когда они заканчивают утреннюю тренировку. — Ты же понимаешь, — добавляет он, но Юри совершенно не понимает и, если уж честно, немного злится, что долгожданный завтрашний выходной, который они давно планировали провести вдвоем, идет под хвост одному вредному и ворчливому коту. Виктор даже не знает, когда он вернется домой. Юри медленно выдыхает, пытаясь упорядочить мысли. — Возвращайся поскорее, — отвечает он и отправляется в раздевалку. На пороге он встречает Плисецкого: тот даже не здоровается, слишком увлеченный перепиской в соцсетях, и не сразу поднимает голову на оклик. — Может быть, я могу тоже чем-то помочь завтра? — пытается Юри под его мрачным взглядом. — Все равно я буду свободен, а втроем быстрее будет. Или, — его поражает внезапная догадка, — тебе, может, просто машина нужна? Давай мы оплатим такси, это не проблема! Юра закатывает глаза — не слишком демонстративно, уже прогресс — и смотрит на него со странной смесью жалости и раздражения, как давно не смотрел — если честно, Юри уже привык к тому, что Плисецкий стал почти дружелюбным. — Не было у бабы забот — купила баба порося, — совсем не в тему сообщает ему Юра, а потом припечатывает. — Просто не лезь! Юри, конечно, злится уже явно, но не лезет — от греха подальше. *** Утро они все равно проводят вместе, как и планировали всю неделю до этого — нежатся в постели не меньше двух часов, занимаются медленным, ленивым сексом, обнимаются и не могут друг от друга отлипнуть. Виктор целует его ладони и веки, смотрит с такой любовью, что сердце сбивается с ритма. Но после душа одевается, улыбается виновато — и уходит неизвестно куда. Юри не спрашивает, что у Плисецкого за дело, где он не справится один — пусть Виктор тому и не лучший друг, все равно у них больше доверия и крепче связь, чем у Юры с пришлым Кацуки. «Выслуга лет», — как когда-то обронила в разговоре Лилия. У Юри ее нет. Внезапно светлая и уютная квартира с окнами на Неву кажется очень чужой. *** Виктор возвращается, когда Юри уже подумывает убрать остывший ужин и оставить записку на столе, а самому — уйти спать. Он впечатывается спиной в стену — «Уф!..» — и треплет Маккачина по загривку: — Я тоже в восторге от своего возвращения домой, радость моя. Полы его пальто почти метут пол, Юри вяло надеется, что по подтаявшему с подошв ботинок снегу они елозить не будут. — Привет, — улыбается ему Виктор, протягивает небольшой, но по-весеннему яркий букет. — Привет, — эхом откликается Юри; полдня он чувствует себя странно и ненужно, и внутри то ли затишье перед бурей, то ли такая тоска, как у всех русских классиков разом, что хоть в петлю лезь. Он машинально гладит упругие лепестки сиреневых ирисов и желтых тюльпанов. — Все успели сделать, что нужно было? — Да, — Виктор, кряхтя, наклоняется, чтобы развязать шнурки. — Что-то я сегодня умотался, — он стаскивает ботинки, не потрудившись поставить их в обувницу, подходит к Юри. — Хорошо, что я вернулся. Он чуть наклоняется, целуя, тянет в объятие. Юри гладит его плечи и утыкается носом в воротник пальто, вдыхает запах влажной от снега шерсти. Почему-то хочется плакать. — Очень хорошо, — отвечает он тихо, а в следующий раз подает голос только когда Виктор уже сидит на кухне и ковыряет паровую котлету: — Может быть, мне стоит снять отдельную квартиру? Виктор застывает, не донеся вилку до рта, моргает пару раз, подозрительно косится на Юри, ставящего цветы в вазу. Хватается за край столешницы, опасно накренившись на барном стуле. — Это ты почему вдруг о таком думаешь, душа моя? — аккуратно интересуется он, беззвучно, будто может спугнуть, кладет вилку на тарелку. — Ты точно хочешь со мной жить? — Юри садится напротив, облокотившись на стол, нервно перебирает пальцы; Виктор накрывает их ладонью и пытается заглянуть в лицо. — То, что ты жил с нами в Японии — это ничего не значит, там все-таки дом, больше пространства, и нас самих было больше, ты не обязан, если не хочешь... — Хочу, — прерывает его тираду Виктор, и Юри, наконец, поднимает глаза. — Почему ты думал об этом? — Я... Ты... — Юри вздыхает. — Мы же вместе с тобой везде постоянно, и хотя для того, чтобы катать Эрос, я убеждал себя, — он слегка краснеет, — что ты смотришь только на меня и думаешь только обо мне — вокруг тебя все еще есть другие люди и другая жизнь, — он не замолкает, даже когда Виктор поднимается со своего места. — Только не говори, что ревнуешь к Юре, — усмехается Виктор, стискивая его в объятьях; он готов к яркому румянцу и энергичному отрицанию, но Юри только горько улыбается и слегка качает головой. — Я не очень привязчивый, но я... люблю тебя, и сейчас цепляюсь за тебя и катание сильнее, потому что в этом городе у меня больше нет ничего, — бормочет он Виктору в шею. — Но у тебя ведь есть, и сегодня я испугался, что ты устанешь от меня и отдалишься, и я тогда с ума сойду ведь, и, может быть, мне лучше уйти сейчас, когда я это понял... — Ты опять, — Виктор отстраняется и берет его ладони в свои. — Снова, как в Барселоне. Но спасибо, что сейчас ты говоришь со мной об этом, а не уходишь сразу. — Прости, — Юри все еще немного стыдно, что он был тогда таким глупым и таким эгоистом. — Я сейчас зациклился только на нас двоих, потому что это все, что у меня здесь есть привычного. Это был мой кокон, чтобы справиться со всем стрессом. Но сегодня я понял, что это только иллюзия, мы не в изоляции, и мне снова страшно, я не знаю, за что держаться... Виктор целует его в лоб. — Я хотел бы, чтобы ты остался, — говорит он. — И не собираюсь тебя бросать — ни в ближайшее время, ни в будущем. Мне тоже страшно — я представляю, что затеял, и не знаю, на сколько еще хватит моих сил, и не знаю, когда ты решишь уйти в очередной раз, но я хочу быть с тобой. И я хочу, чтобы у нас был якорь, который бы напоминал, что всегда есть то, к чему можно вернуться. Посиди здесь, ладно? Виктор уходит в прихожую, в чем-то копошится, ворчливо веля Маккачину не лезть. Юри бездумно разглядывает свое размытое отражение в оконном стекле. На улице все так же идет мокрый снег. — Я планировал придумать что-нибудь романтичное на днях, — Виктор выключает свет в прихожей и направляется назад. — Но, кажется, сейчас время слишком уж подходящее. Я сегодня не видел Юру, но он должен был меня прикрыть, если бы ты позвонил ему. Просто хотелось, чтобы одну вещь довели до ума в моем присутствии. Он подходит сзади и обнимает Юри одной рукой за талию. — А еще хотелось до конца расставить все точки над «i», чтобы не было недомолвок и предположений, — поцелуй в изгиб шеи. — Это не благодарность, не на удачу; это «я люблю тебя и хочу провести с тобой всю свою жизнь». — Виктор кладет вторую руку на колено Юри, открывает матовую коробочку. — Ты станешь моим мужем? Дыши только, — напоминает Виктор, целуя его в затылок, когда Юри замирает, безмолвный, глядя на кольцо. — Это... Ты уверен? — едва слышно спрашивает Юри, боясь пошевелиться. — Я, конечно, та еще социальная проститутка с маской дружелюбия, — фыркает Виктор. — Но замуж звать из вежливости я бы точно не стал, поверь. Юри осторожно берет кольцо в руки — оно прохладное и сияет, как отполированный лед. — Это белое золото, — тихо сообщает Виктор, устраивая подбородок на его плече. — Будет красиво на тебе смотреться. Примеришь? — Да... — чуть заторможенно; Юри вертит кольцо в пальцах, чтобы прочесть надпись внутри. — Она будет отпечатываться на коже, — говорит Виктор за секунду до того, как он понимает, что буквы складываются в «I love you, Yuuri». — Чтобы ты помнил, что мои чувства с тобой, даже если ты решишь его снять. — Ты можешь?.. — просит Юри, разворачиваясь и протягивая ему кольцо и руку. — Я согласен, — негромко, но твердо говорит он, когда кольцо соприкасается с золотым, что он сам купил им когда-то. — И ты не уйдешь? — склонив голову набок, лукаво интересуется Виктор. Юри смеется и качает головой, падая в его объятья. — Я остаюсь. Держись за меня.