Перепутье

Я не особо любила учиться — на самом деле, это у нас семейное. Папа часто рассказывал, что был безалаберным человеком, и единственное, что спасало его — умение работать руками и делать то, что другим не под силу, однако богатства это не принесло, так как отец всегда работал по воле сердца, ради удовлетворения своей души, не соглашаясь с планами постройки, с начальством, имея много конфликтов из-за этого. «Для строителя важны умелые руки, но так же важна покорность», — объяснял он. Несмотря на свою скромность, папа есть и остаётся строптивым человеком, что не свойственно скромной натуре. Наверное поэтому мы не особо разбогатели, но я бы не хотела винить в этом своего отца. Мы всегда были накормлены, обуты и одеты, у нас не было компьютера, зато был телевизор, а если нужен интернет, то ходили в городскую библиотеку или просто пользовались мобильным. Мама никогда не жаловалась на отца — она его любит и всегда готова поддержать. Она заботится о нас, заботится о доме, о нашем комфорте и уюте — это ли не важно? Несмотря ни на что, я считаю нашу семью образцовой: стойкой и любящей. Но если родители справлялись с учёбой, несмотря на полное отсутствие желания, то я, имея желание и испытывая страх за своё будущее, не справлялась ни с чем. Девятый класс подходил к концу, а я испытывала апатию и давление, чувствовала, как постепенно уходят силы, и думала, что единственное, на что я сгожусь, так это на кулинарный колледж. Хоть готовить умею… Но я понимала, что это место не для меня и не для моих крошечных амбиций. Как-то раз, прогуливаясь по школьным коридорам после седьмого урока, я слушала песню Келли Кларксон «Вырвусь» и очень много думала. Думала о том, что менять свой путь — значит рискнуть многим, расправить крылья и оказаться среди тех, кто выше тебя, — сложно. Я могу провалиться, могу опозориться, и никто не поддержит, когда мне это понадобится. Не слишком ли самонадеянно браться за то, что тебе не под силу? Браться за этот математический класс? Я думала об этом, пока не пришла к выводу, что нужно пытаться сильнее и отбросить все мысли о своей слабости. Нужно перестать думать, что я слаба. Всё было в моих руках. Да, я боялась. Боялась, что не оправдаю надежд родителей, не оправдаю надежд Виктора, и совсем позабыла о своих надеждах, о самой себе. О том, что в первую очередь гордиться мною должна я сама. Ни родители проживают мою жизнь, ни тем более Виктор, который даже не думает о том, что нужно верить в меня. Если я упаду, то это будет по моей вине, — и я приму это падение, но точно не сдамся. Я хотела сохранить своё лицо и не трусить. Даже если провалюсь, то буду знать, что сражалась до конца. ОГЭ было для меня первым испытанием. Результаты должны были показать мои старания, мои ошибки, на которых следует учиться, и мои шансы на успех. Я должна была доказать самой себе, что я на что-то гожусь, что я смогу «вырваться». Келли Кларксон уж слишком убедительно поет. Самое удивительное, что Алёна была рядом, и в её глазах тоже был слабый огонёк надежды на собственный успех. Она об этом не говорила, но я видела, как она грызёт ручку, пытаясь понять биологию с химией, как пытается доказать самой себе, что она на что-то способна. В такие моменты мы смотрели друг на друга, но ничего не говорили, лишь мысленно желали друг другу удачи. Из нашей библиотеки я взяла книги по алгебре и геометрии с шестого по восьмой класс и подробно изучала. Так уж вышло, что именно в то время я перестала что-то понимать в этих формулах и задачах, потому хотелось наверстать упущенное. Алёна пошла тем же путём, только взяла книги по биологии. Лишь один раз она говорила, что подумывает насчёт перехода в химико-биологический класс и что ей всё равно, провалится она или нет, — просто хочет попробовать ради интереса. Но мне казалось, что это было не из-за пустого интереса. Её глаза блестели, лицо становилось серьёзным на каждом лабораторном занятии, и надменная Зуброва превращалась в такого же человека, как и я. Человека, который пытается бороться и менять свою жизнь, несмотря на страх и неуверенность. — Надеюсь, вся эта зубрёжка не станет зря потраченным временем? — спросила как-то Зуброва, не отрывая взгляд от учебника по химии за седьмой класс. Это было так непривычно: видеть её, читающую что-то кроме гламурных журналов. Я на это ничего не ответила, лишь негромко хихикнула. — Имела в виду, что всё это время мы могли бы зависать у меня дома и смотреть «Друзей», — продолжила она. — Ну или драться подушками и соревноваться, «кто дальше плюнет арбузными косточками». Лицо Алёны от такого заявления резко вытянулось. — Тебе сколько, семь? — Нет, вчера исполнилось восемь, — цокнула я и легонько пихнула её плечом. — Давай займёмся всеми этими делами летом. Ты покажешь мне «Друзей», а я научу тебя плеваться. — О боже, какая перспектива! — драматично махнула руками Алёна, но тут же вся сконфузилась и неловко отвела взгляд. — В принципе, у меня нет компании на лето, так что… — Вот и договорились, подруга, — подмигнула я. — Только предупреждаю — я любитель гулять много. Так много, чтобы ноги забились. — Ой, испугала, ты меня недооцениваешь, мелочь! — Мелочь у тебя в лифчике. — Что?! Алёна схватила мой учебник и, не жалея сил, стала бить по плечу, а я нелепо укрываться и хохотать. Она кричала о том, что я просто завидую и вообще «не мне, нулёвке, говорить о размере сисек», потом стала душить меня, чтобы хоть как-то прекратить мой истеричный смех, но я не могла перестать, потому что доводить Алёну оказалось весьма хорошим занятием. Всё же она знала, на что шла, когда решила просидеть за одной партой со мной до конца учебного года. Придумала нелепое оправдание — «скука смертная, хоть с тобой повеселюсь» — и «переехала» ко мне. Без сарказма или даже лёгкой иронии… Мне было приятно. Наши переругивания никуда не делись, но совместные перемены казались дружелюбными и немного тёплыми. Иногда я облокачивалась на её плечо, прикрывая глаза, а она ворчала что-то о моём недосыпании и тяжёлой голове, но никогда не отпихивала меня, позволяя практически лежать на ней, сколько мне этого захочется. Видели лёгкое недопонимание одноклассников и веселились от этого — удивлять людей, особенно таких скучных и ни в чём не заинтересованных, оказалось очень приятным занятием. Мы не были подругами, но товарищами точно стали, и приходить в школу было в разы приятнее, даже несмотря на напряжённость из-за скорых экзаменов. Экзамены не должны были стать помехой наслаждаться учёбой. Если говорить о Зорине, то тут всё гораздо сложнее для такой малолетки, какой я была раньше. После разговора с Виктором надевать на лицо приветливую улыбку было сложно, хоть я и понимала, что ни к чему это делать. Но я боялась высокомерной фразы Алёны: «Собственно, я так и знала», боялась разочарованного взгляда Зорина, в котором можно было прочитать: «И чем ты недовольна? Я всё правильно сказал», и боялась осознания того, что Виктор уже совсем взрослый для своих лет. А взрослые, зачастую, теряют чувство бунтарства, зато приобретают дурацкую черту прислушиваться к чужому мнению. Мне же всегда было плевать на такое. Когда я прибегала домой в порванной юбке или с царапинами на ногах и слышала при этом вздохи соседей и их монотонные бурчания, мол, «ну и какая из тебя девочка?», всегда им улыбалась и на следующий день появлялась на их глазах с ещё большей грязью на одежде и новыми ранами — благо, дворовые мальчишки всегда были не против побеситься со мной и сделать из моего внешнего вида настоящий ураган. Когда кто-то говорил, что я страшненькая или слишком глупая, я всегда пожимала плечами, с улыбкой говоря о своей человеческой сущности, мягко намекала, что это не их дело. По сей день мои принципы не меняются, а некое чувство свободы наполняет мою душу и дарит умиротворение. Мама пыталась пресечь это — уж она-то сильно волнуется о мнении окружающих. И это нормально, поверьте мне. Не пытайтесь это изменить, постарайтесь не обижаться и просто поймите людей старой закалки. Взрослого человека, рождённого и воспитанного в других устоях, не переубедить и не изменить, как бы вы ни пытались — это приведёт лишь к конфликту и серьёзным ссорам. Конечно, мне важно, что думает обо мне мама, мне были важны её слова о том, что другие люди считают меня слишком ребячливой и несерьёзной, но потом всё это забывалось, лопалось и становилось неважным. Мне всегда было интересно лишь одно — что думают обо мне мои родные люди и что думаю о себе я сама. Но никак не посторонние, которым дела до меня никакого нет. Просто дай им повод обсудить кого-то и их не заткнёшь. Я просто такая. Не слишком плохая, не слишком хорошая. Я — это я. Со всей своей ребячливостью, неуклюжестью и желанием прыгнуть выше собственной головы. В тот момент, наблюдая за Виктором, особенно в тот момент, когда он меня отчитывал за «пробежку» с Алёной по коридорам школы, я отчётливо видела схожесть между ним и соседями — эта схожесть была настолько очевидной и явной, что ошибиться было невозможно. Будто бы Зорин стал человеком той самой старой закалки, а может, он и был таким всегда. Может быть, он давным-давно ушёл вперёд, а мне лишь оставалось наблюдать, как взрослая жизнь, ответственная и сдержанная, поглощает его. Оказалось, что некоторые черты характера моего любимого человека были мною не изведаны, оттого становилось стыдно за свои громкие слова, что я знаю его и что я гордо могу назвать себя другом. Всё вышло совсем не так. Было лучше, если бы я оказалась вместо девятого класса в седьмом, где мне и положено быть по возрасту. Тогда и не пришлось бы стыдиться за свои поступки. Если говорить о моём поведении в ситуации с директором, то, как бы ни пристыдил меня Виктор, в тот момент стыд за свой поступок я не испытывала, хотя честно пыталась обругать себя и назвать самой себе причину, по которой мы с Алёной повели себя плохо, но ничего путного в голову не приходило. Уверенность в том, что я всё сказала ему по факту не покидала меня ни на секунду. Неужели из-за этого проступка в виде бега я стала для Виктора полным разочарованием? Может, он всегда думал, что я вырасту и стану похожа на всех его одноклассниц? Или стану кроткой и послушной? Мне так хотелось поговорить об этом с кем-нибудь. Прошло несколько дней с тех пор как мы с Виктором разговаривали в последний раз. Я садилась на автобус гораздо позже него, в столовую бегала на любой другой перемене кроме тридцатиминутной и пыталась из кабинетов сильно не высовываться. Просто потому, что мне было неловко. Да и сам Виктор не искал встречи со мной: наверное, ему было просто наплевать, есть я или меня нет. Писать ему не слишком хотелось, а из-за одной мысли о нём я чувствовала себя уставшей, и прежнее стойкое желание учиться могло пропадать в такие моменты и появляться лишь через несколько часов. Потому я старалась не думать о Зорине: если захочет — сам свяжется и сам поговорит. Учёба пока стоит на первом месте.

***

Больница, где работала Яна, находилась довольно далеко от нашей школы, но ехать на автобусе у меня не было никакого желания — хотелось подумать, даже неважно о чём именно: о предстоящих экзаменах, о весеннем дне или о том, как скоро моя жизнь может измениться. Чтобы сократить путь, я часто шла по заброшенному парку: перелезала через забор, предварительно перекинув рюкзак на другую сторону, а сама карабкалась, иногда царапая кожу о проволоку. По ночам тут страшно, но днём, при свете яркого солнца, не ощущается никакой опасности. Это просто парк с ветхими хостелами, с давно забытым санаторием им. Ленина и с разнообразными кафе, такими же заброшенными. Парк является неким уголком нашего прошлого. Как сейчас помню: в детстве отец часто брал меня и сестру гулять в это место, тогда оно ещё было живым, наполненным радостными людьми. Везде работали фонтаны, яркие огоньки на деревьях радовали глаза, а в проулках можно было увидеть взрослых и детей, пускающих мыльные пузыри. В этом парке было много людей. Но сейчас я осталась в нём одна. Однако в полном одиночестве можно было увидеть эту красоту давно минувших дней. Вместо старых зданий я вижу своих гигантских друзей — светло-зелёная листва деревьев укрывает дома от посторонних глаз. Музей Есенина давным-давно зарос амурским виноградом, а мосты, по которым можно было прогуляться и покормить в речке уток, уже развалились. Да и нет теперь уток. Как и самой речки. Тогда я боялась, что картина моих воспоминаний с отцом об этом месте тоже зарастёт колючими ветками ежевики, которую мы вдвоём когда-то собирали. Идя через парк, я быстро дошла до больницы сестры. У неё в кабинете как раз была девочка, по виду чуть младше меня. Судя по чёткому голосу сестры, который произносил «дыши — не дыши», она проверяла стетоскопом её дыхание. — Хрипов нет, уже хорошо… Пока Яна занималась своими обязанностями терапевта, я сидела одна в коридоре и разглядывала картины персонажей из советских мультфильмов. Все эти белые стены, белые халаты, маски, перчатки и запахи были так привычны для меня, что складывалось ощущение, будто я уже дома. И это не только из-за профессии Яны, но ещё из-за моих выходок. Владислав Петрович не даст соврать! Лишь при одном взгляде на моё лицо он кривился, будто бы съел килограмма два лимонов, и часто говорил: — С твоим образом жизни ты рискуешь оказаться не у врача, а прямо в могиле. — Ну спасибо, Владислав Петрович, за радушное приветствие, — отвечала я каждый раз, хватаясь то за разбитый нос, то за ушибленную ногу, то за сломанную руку. — Только после вас, если позволите. — Не позволю. — Вот и всё! Значит так: дыхание в норме, но не стоит запускать своё горло вот так вот сразу — полощи его до конца недели. Профилактика никогда не бывает лишней. — Хорошо, спасибо вам большое! Послышались резвые шаги и девочка с явным облегчением выбежала из кабинета, а я быстренько юркнула в него, приветливо обнимая Яну. Повезло, что часы приёма почти подошли к концу и больше никого нет. — О, малыш, привет! — она обняла меня в ответ и внимательно посмотрела. — Всё хорошо? — Да, всё нормально. Просто пришла рассказать тебе забавную историю. Мне нечего было скрывать от неё, мне всегда казалось и будет казаться, что сестра должна знать о моей жизни. Просто потому что она никогда не скрывала от меня свою жизнь. Несмотря на нашу разницу в возрасте, мы переживали свои проблемы взаимно, поддерживая друг друга. Во время рассказа лицо Яны вытягивалось в удивлении, потом она пыталась скрыть усмешку, но это у неё очень плохо выходило. В итоге, под конец истории, Яна уже тихо посмеивалась. — На самом деле, давно надо было поставить этого петуха Александра Ивановича на место. — Так ты считаешь, что я все правильно сделала? — Как взрослый человек, скажу, что нет — это было грубо, — сурово выдала Яна, но тут же мягко улыбнулась и подмигнула. — Но, как старшая сестра, скажу, что вашему психу-директору не помешает подобная встряска. И куда смотрит министерство? Давно бы выпнули его с поста — по нему санитары плачут. — Не, по его мнению и, кажется теперь, что и по мнению Виктора, психами являемся мы с Алёной, — со стоном произнесла я и откинулась на кушетку. — Ну вот почему, сестрёнка? Я думала, он на моей стороне. А он ещё меня и отчитал. — Наверное, он ожидал, что ты станешь когда-нибудь другой… — сестра подошла ближе и присела ко мне, запуская руку в мои взлохмаченные волосы. — Ты хотела сказать «повзрослею»? — Нет. Я сказала то, что сказала, — она мягко перебирала мои локоны и чему-то грустно улыбалась, смотря своими карими глазами в мои серые. Её длинные чёрные волосы были собраты в строгую гульку, и Яна казалась мне на порядок старше, но это бывало лишь на работе. Дома она распускает волосы, плетёт косы или просто дурачится с ними перед зеркалом. На работе она уважаемый врач, дома — милая девчонка. Однако и дома, и на работе Яна по-прежнему остаётся моей старшей и любящей сестрой, в каком бы образе она ни была. Сестрой, которая везде и всегда выслушает. — Ты просто другая. Отличаешься от его окружения. Возможно, он считал, что сможет как-то повлиять на твою натуру. — Не думаю, что пятиклассник планировал серьёзно повлиять на изменения моего характера, — хохотнула я. — В смысле… Виктор же умный, но он не был настолько умён в пятом классе — это же смешно! — Возможно. Но это не значит, что он не хотел изменить тебя позже, когда повзрослел. Ты не забывай, он ведь старше тебя. В вашем возрасте два года разницы имеют какое-то значение. — Мы так говорим, будто ему пора на пенсию. — Судя по твоим рассказам, Зорин мог уйти туда еще в классе восьмом. Мы рассмеялись, и я вновь почувствовала себя намного легче. Обрадовалась, что рассказала всё Яне, стало даже легче. — Не стесняйся его и не избегай, малыш, — с добрым смешком на губах, она продолжала перебирать мои кудряшки, наматывая их на палец, а после отпуская, смотря как они вновь приобретают форму привычной «пружинки». — Сама ведёшь себя так, будто в чём-то виновата. Ходи гордо, смотри на вещи своими глазами, а не глазами Виктора. Поговори с ним о чем-то другом, например о твоём переходе в его класс. Чем не тема? Но не избегай. Не хочу, чтобы моя сестра чувствовала себя виноватой в том, в чём она не виновата. Сестра нежно поцеловала меня в щёку, потрепала по волосам и вернулась на своё рабочее место, я же ласково проводила её взглядом. — Подожди меня немного, я только закончу с карточками и вместе пойдём домой. Купим шоколадного печенья или всё, что нашей душе угодно. И у меня не было повода и желания отказывать ей.

***

Не знаю почему, но я вспоминаю один неприятный урок, который вёл наш школьный психолог. Наверняка у всех такое было: сейчас должна быть алгебра или русский язык, а вместо этого приходит психолог и устраивает свои тесты, где просит каждого ученика пройти его с максимальной честностью. Перед окончанием девятого класса нужно было провести с нами психологический тест на выявление тревожности из-за предстоящих экзаменов, но, видимо, администрация школы решила пойти вообще по-другому пути. Идиотскому, что ли? Провели они тест не на тревожность, а на несусветную чушь. В тот раз урок был совмещён с другими классами, а именно с химико-биологическим и с математическим. Виктор, как и ожидалось, сел за первую парту, даже не взглянув на меня — это было не удивительно. Мы ещё не успели с ним поговорить по душам, потому я старалась держаться отстранённо, пока не наберусь достаточно смелости. Рядом с ним села незнакомая мне девушка, в тот момент я сразу поняла, что это его одноклассница. Лицо я не успела внимательно рассмотреть, но запомнила её волосы — они были красивыми и шелковистыми, словно медовыми волнами аккуратно ложись на хрупкие плечи. Они сидели друг к другу непозволительно близко, но я утешала себя, что эта парта просто слишком мала и пыталась проглотить свою так не вовремя вырвавшуюся из сердца ревность. Алёна придирчиво осмотрела всех сверстников и остановилась на макушке Виктора. — Блин, у той девки, что рядом с ним сидит, такие красивые волосы. Чем она их моет? — У тебя тоже неплохие, — честно сказала я и непроизвольно дотронулась до своих чёрных кудрей, которые, кажется, никогда не станут длинными и прямыми. — Ммм… — видимо, Зуброва просто не нашла, что ответить, так как я никогда не говорила комплименты по поводу её внешности. Искоса заметила, как она покраснела. Было ощущение, что кроме меня ей такого больше никто никогда не говорил, несмотря на её тяжкие жертвы во имя красоты. Наш педагог-психолог воздержалась от тестов (действительно, кому они нужны), лишь провела небольшой опрос, в котором хотела раскрыть нас, посмотреть на нашу фантазию и немного расслабить. Вопрос, который она задала, был как раз на тему высоких чувств — что ещё может интересовать подростков, кроме любви? На самом деле много чего ещё, например экзамены, которые выбивают весь дух, но кто я такая, чтобы сидеть и умничать? Психолог ждала воодушевления, когда объявила тему беседы, но наш амёбный класс воспринял это никак, даже девочки. Только два каких-то парня из математического, будто вышедшие из рассказа Чехова «Толстый и Тонкий», сидящие за последней партой, заулюлюкали и наигранно захлопали глазками, томно вздыхая. Почему-то они мне сразу одновременно и понравились, и дико раздражали. Химико-биологический никак себя не показывал, так как в основном там были одни парни. — Ну наконец-то хоть что-то интересное! — пропищала мне в ухо Зуброва. — Надеюсь, она не будет спрашивать что-то личное. — О твоём «личном» и так все знают, — отмахнулась от меня Алёна, не отрывая взгляда от нашего психолога. Я возмутилась: — Благодаря кому?! — Итак, ребята! — похлопала в ладоши полненькая женщина с наидобрейшей улыбкой, чтобы привлечь наше внимание к себе. Она не стала представляться, потому что думала, что её имя и фамилию мы и так запомнили, но… нет, не запомнили. — Сегодня должна была быть у вас литература, так ведь? Не волнуйтесь, мы от неё не далеко уйдем! — Боже, а я так волновалась, прям колени задрожали, — прошептала я Алёне, а та сдержала смешок и притворилась, что закашляла. — Как я уже сказала, мы поговорим о любви. О любви безответной. Я хочу услышать от вас, с чем бы вы её сравнили. Может быть, с каким-то предметом, с каким-то словом или действием… — А как это связано с литературой? И какой в этом смысл? — вопрос задал парень из нашего класса — Федя Назаров, явно мечтавший обломать нам всё веселье. Психолог как-то вся сконфузилась и неловко посмотрела на нашу Евдокию Николаевну — учительницу по литературе и русскому языку, что спокойно восседала за своим рабочим столом. Она педантично поправила очки на переносице и строго посмотрела на нашего Федю. — А смысл в том, что вы должны были прочитать «Евгения Онегина» и рассмотреть письмо Татьяны, где её чувства подробно изложены. Вот я и посмотрю, с чем вы сравниваете любовь и как вы хорошо ознакомлены с литературой, которая вам задаётся на дом. — Спасибо, — было видно, как психолог облегчённо вздохнула. Я начинала сомневаться в её компетентности. — Значит, тот, кто хочет высказаться — прошу! Я автоматически перевела взгляд на Виктора. Он спокойно сидел и даже не думал поднимать руку и отвечать на вопрос. Мне казалось, что его лицо выражало крайнюю степень безразличности, как и у его соседки по парте. Он устало откинулся на спинку стула и вертел пальцами ручку, а девушка с красивыми волосами пододвинулась к нему ближе, вплотную прикасаясь своим плечом к его плечу. Я почувствовала в своей душе тоску и отвернулась от них. «Нечего мне туда смотреть, кажется, мне это противопоказано из-за нестабильного эмоционального состояния, так что не стоит испытывать судьбу и своё здоровье». Мельком я увидела, как вверх метнулась чья-то рука — это была моя одноклассница Олька Смирнова. — Да-да, пожалуйста! — мигом оживилась психолог, увидев желающего. — Бунин в «Тёмных аллеях» описывал безответную любовь в виде светлячка, который приближался к огню слишком близко, опалял свои крылья, а затем умирал. И я с ним полностью согласна… как-то так. — Хорошо! Очень хорошо! Кто-нибудь ещё? Ну же, ребята! Не бойтесь, может кому-то есть что сказать? — Можно я? — послышался голос с третьего ряда. Поднялся незнакомый мне парень с химико-биологического, весь какой-то зашуганный. Нелепые квадратные очки делали и всё его лицо очень нелепым, а глаза казались просто огромными. — Я… Я думаю, безответная любовь ассоциируется у меня с… эм… с отчаянием… да, именно оно… Из-за этого возникают мысли… страшные мысли… Парень сел обратно, чуть не плача. Женщина покачала головой: она выглядела так, будто бы отмечала про себя этого парня, чтобы не забыть — наверняка хотела с ним потом поговорить. Кстати говоря, этого парня я редко видела, а если видела, то он всегда находился в крайней степени задумчивости, с серьезным лицом, со сгорбленной спиной и всегда в одиночестве. Парень этот, наверное, впервые руку поднял и слава богу. Есть шанс того, что теперь он будет под наблюдением. Я все равно не особо понимала, зачем нам беседа именно на тему любви. И почему мы должны раскрывать такие щекотливые мысли перед всеми людьми? Это странно. Хотят сделать из нас активнее или что? Выявляют на неразделенную любовь и желание покинуть эту жизнь? Но это тоже глупо. Многие подростки «уходят» из-за экзаменов, они даже толком ни о чем другом не думают, даже если у них есть неразделенная любовь — экзамены станут последней каплей в чаше терпения. Уж лучше бы мы об этом поговорили. — Они считают, что смогут найти камикадзе среди нас, — прошептала я Алёне на ухо. Та растерянно похлопала глазами. — В смысле? Как ты это поняла? Нам же только что сказали, что это из-за литературы, ведь… Хотя, в этом есть смысл, — она задумчиво хмыкнула. — Как ты только пришла к этой мысли? — Мне так только показалось, — ответила я, кивнув головой на психолога. — По её выражению лица, по её искреннему желанию добиться от нас хоть каких-то ответов, по тому, как она резко стала серьёзной, когда этот пацан заговорил. Если это так, то как же глупо собирать для таких бесед целую ораву. Они пытались создать прикрытие в виде «литературного сравнения» и остального, но ты только посмотри на неё. Я уже видела эту женщину, и она всегда была приветливой и спокойной, но сейчас она какая-то… — Взвинченная? — Да. — А ты, оказывается, наблюдательная, — улыбнулась Зуброва. — Наверное… Не знаю. Обычно я смотрю на поведение родителей, чтобы не ляпнуть что-то такое, что их обидит. Потому смотрю за их мимикой. Обычная практика. — Хах! Только свой пафос не распространяй на нас, простых смертных. — Солопина, Зуброва, встали! — чуть ли не рявкнула Евдокия Николаевна. Мы с Зубровой переглянулись и неохотно поднялись, я тут же скосила взгляд на Виктора, но тот даже не повернулся, а повернулась его соседка и смотрела на нас своими карими глазами. Мне казалось или в лучах солнца они были почти янтарного цвета… В любом случае, я пожелала этой девушке «здоровья» и «благополучия», чёрт возьми. — Если вам так нравится болтать, может быть, поведаете нам о любви? Вот ты, Зуброва. — А я-то что? — возмутилась моя подруга. — С чем в литературе сравнивается неразделённая любовь? Я внимательно слушаю. Алёнины глаза могли выкатиться из орбит — это я отчётливо видела. По её виду можно было понять, что подруга старалась слиться со стеной — настолько она была бледная. Да, отвечать на уроках было её самым нелюбимым занятием. — Ну, с этим… Ну когда, короче, девушка, вот, любит, испытывает это, как его… — Алёна защёлкала пальцами и посмотрела на меня, ожидая подсказки. Я старалась не заржать. Алёна махнула на меня рукой и вновь посмотрела на учительницу, которая смотрела на Зуброву уставшим взглядом и явно мечтала об отпуске. -…отчаяние она, короче, испытывает, во. Вот Таня Ларина, она же вообще такой необдуманный поступок совершила — полюбить этого Онегина, да лучше бы Ленского, честное слово! — То есть, ты считаешь, что неразделённая любовь — это необдуманный поступок — «вклинилась» в этот разговор психолог. — Точно! Нечего влюбляться в кого попало. — Сейчас бы Онегина называть кем попало… — пробормотала я. — Хорошо! Просто отлично! — психолог была явно рада такому ответу, она даже засветилась от удовольствия, а вид Евдокии Николаевны выражал прямо противоположные эмоции. — Да, просто потрясающе. Садись, Зуброва, пока поживёшь, а там погоди — я тебе устрою! А ты, Солопина, что нам поведаешь? — «Евгений Онегин» — классное произведение, читала на одном дыхании; Пушкин великолепный писатель: впитал талант с молоком матери, так сказать… можно мне выйти? Несколько ребят захихикали, особенно те два парня из математического: пухлый с рыжими волосами и худощавый с тёмными, сидящие за последней партой среднего ряда. Эти два придурка захлопали в ладоши, а тот, который худой, произнёс: — Прекрасно! Восхитительно! Шедеврально! Вращение Лотмана¹ в гробу достигло скорости света! Я ошалело посмотрела на этого парня, который выпендривался передо мной. Я знала, что Виктор повернулся в мою сторону, уже явно раздражённый нашим спектаклем, но тогда я не отводила взгляд от этого парня и его соседа по парте. У одного, который сказал про Лотмана, пушистые волосы, в полном беспорядке, как у меня, бакенбарды, как у самого Пушкина, слегка сгорбленный нос, яркие голубые глаза и, судя по всему, высокий рост. Сам он был худой, будто бы не ел много дней, но его игривая, безобидная улыбка показывала, что с этим человеком всё нормально, то есть его не держат в подвале и не морят голодом. Впрочем, я бы с удовольствием заперла эту тощую дылду, чтобы он не трепал лишнего. Его друг с ярко-рыжими волосами, тоже очень кудрявыми и взлохмаченными, крупным телосложением и такими же яркими голубыми глазами громко смеялся, а я лишь стояла, смотрела то на одного, то на другого и, наконец, не выдержав, невинно спросила: — Вам когда-нибудь вырезали аппендицит канцелярским ножом? Смех прекратился, два парня переглянулись и посмотрели на меня так, будто они невинные ангелы, а я дьявол во плоти. Во мне потихоньку начала закипать злость. А тем временем, Евдокия Николаевна, психолог и Виктор со своей соседкой смотрели на нас, как на клоунов в дешёвом шапито. Остальные ученики смотрели так, будто мы какое-то дурацкое, но весёлое достояние всего учебного потока. — Никита, она мне угрожает! — худощавый парень, явно желавший умереть молодым, смотрел на меня с притворной опаской, а его рыжий друг, именуемый Никитой, лишь покачал головой и грозно посмотрел на меня. — Ну чё, после школы с тобой разберёмся, мелочь?! — и в конце заржал. Теперь я напрочь забыла о Викторе, и вообще обо всех на свете, потому что этот рыжий вместе со своим дружком-дистрофиком бросил мне вызов! — Слышал такую фразу: «За базар при встрече — ответ обеспечен, один удар в печень — отнимает дар речи»? — это был золотой арсенал пацанских цитат, который я старательно накапливала в твёрдой уверенности, что однажды он мне пригодится. — Чё вякнула?! — встрепенулся рыжий. — Солопина, нам всё ясно, прекрати и вернись из девяностых, пока тут перестрелка не началась, — Евдокия Николаевна уже выглядела недовольной, что неудивительно, так как недовольной она выглядела всегда. — А вы, Михеев и Софронов, лучше бы «забивали стрелки» достойным соперникам, а не девочкам! Стыдоба! — Как непедагогично! Это не «стрелка», это предложение пойти и обсудить сложившийся конфликт, — уточнил тот самый худощавый Артём учительским тоном. — Да мне всё равно! А теперь ты, Лера… Твой ответ, мягко говоря, неожиданный и не очень правильный, но, допустим, защитанно. — А по-моему очень хороший ответ, — психолог расплылась в такой слащавой улыбке, будто сейчас начнёт дёргать лапками, как весёлый тюлень в дельфинарии. В моей голове закралась мысль, что она просто боялась за моё эмоциональное состояние, ведь я чувствовала, как мои щёки покраснели, а руки дрожали от злости, и Алёна, которая посмеивалась после нашего «выступления», ничуть не радовала. — Так, может быть, ты скажешь нам, что для тебя безответная любовь? — Давай, Солопина, выдай нам! — прокричал Федя Назаров, который никогда не допускал себе подобного отношения ко мне, но благодаря этим двоим придуркам, явно осмелел. Алёна достала из своего пенала ластик и кинула в его оборзевшую голову. Федя что-то пробурчал и отвернулся от нас. Я вздохнула. Потом обвела взглядом класс и остановилась на Викторе. Тот смотрел на меня нечитаемым взглядом и вдохновлял всем своим видом на исключительно пессимистичные мысли, потому я посмотрела в окно и почувствовала себя легче. Лучше уж представлять улыбку Виктора и заставлять надежду теплиться в моей душе. Потом посмотрела на этих двоих из математического класса. Артём смотрел выжидающе, прямо слишком выжидающе, чуть не дрожал от любопытства — актёр хренов, а Никита поднял палец вверх с самым серьёзным видом, мол: «Дерзай, мы в тебя верим». Ну, точно придурки, не иначе. Я ухмыльнулась, указательным пальцем ткнула на них, а потом провела большим по своему горлу. Никита двумя пальцами показал на свои глаза, а потом на меня, а Артём драматично схватился за сердце и тяжело задышал. Мне не хотелось разводить драму, как тот парень из химико-биологического, мне не хотелось пытаться красиво говорить, не хотелось даже смотреть на Зорина, чтобы получить от него подсказку или в очередной раз зацепить свою надежду на нашу взаимную любовь, которая с каждым днём болела всё сильнее… Мне просто хотелось убить этих двоих на перемене — только и всего. Наверное, потому я сказала то, что пришло в голову: — Вы видели когда-нибудь Венценосного голубя? — спросила я у психолога. Та только неловко улыбнулась. — Нет, к сожалению не видела… — Всё нормально, я тоже не видела. Для меня безответная любовь не связана с литературой — уж простите, Евдокия Николаевна. У меня для неё своё сравнение. С Венценосным голубем. И эту птицу, и эту безответную любовь я ни разу не видела в своей жизни. И, надеюсь, никогда не увижу. Без разрешения я села на место. Алёна похлопала меня по плечу, сияя гордостью, а два придурка из математического бесшумно поаплодировали мне, тощий даже пытался присвиснуть, но не умел — лошара. Виктор лишь криво улыбнулся, кивнул то ли мне, то ли своим мыслям и отвернулся. До конца урока я ощущала воодушевление.

***

Как я и думала… В конце того «урока» психолог подошла к парню из химико-биологического. Они говорили недолго, но после этого он и женщина куда-то ушли. Я пожелала тому парню удачи, надеясь, что с ним всё будет хорошо. Никита Михеев и Артём Софронов — уже известные всем придурки, как только прозвенел звонок, сразу смылись и бросили мне в спину: — Ну ты и выдала с голубем, мелочь пузатая! В их след я бросила лишь проклятия. Но всё равно не могла не думать о них. Эти парни выглядели не так, как остальные из математического класса. Они не казались мне хорошими людьми, примером для подражания, но взгляд цепляли… Их харизма… Харизмы больше, чем в их одноклассниках. Скажем так, это было первое наше знакомство. Немного глуповатое, немного скомканное, но самое первое и очень значительное для меня. В тот день, на перемене, я сидела и жаловалась на них Алёнке, та понимающе кивала и говорила, что ничего путного от них не стоит ждать, что мне в классе будет тяжело с ними и, кажется, я нажила себе двух неприятелей. Мы так бурно это обсуждали, что сейчас, когда я оглядываюсь в прошлое и вспоминаю этот день, тихо посмеиваюсь с тринадцатилетней себя. Жизнь иногда сбивает тебя с намеченного пути и уводит в другую сторону, на которую ты не планировал заходить. Зачастую мы все расстраиваемся, корим себя за неправильный выбор, но иногда, за редким исключением, мы осознаем, что «ошибочно выбранная дорога» может оказаться для нас самой правильной.