Перепутье

После всей этой ситуации я продолжаю наблюдать за Виктором. Наблюдать за ясностью и задумчивостью голубых глаз, мечтать зарыться пальцами в его густые русые волосы и мечтать, чтобы он посмотрел на меня с таким же наваждением, что и я на него. И он смотрит… И, почему-то, мне приходится отводить взгляд. Наверное, меня нельзя назвать сильным человеком, раз я не могу выдержать осуждающий взор от того, кого люблю, но и ругать себя за это я не в силах. Пересилить себя я не могла — что-то не давало мне взять и отступиться, какая-то надежда на привычный всеми хэппи-энд топила меня с каждым днём вот уже многие года. Мне хочется быть с ним рядом, стать той, с кем он по-настоящему сможет вздохнуть спокойно и не носить эту маску давно повзрослевшего человека, от которого ждут немыслимое будущее. Но потом, стоит мне увидеть Виктора в поле зрения, как я тут же стараюсь спрятаться или виновато опустить голову. Будто бы во мне есть вина за любовь к нему, будто бы он сам говорит мне: «На кого ты смотришь? Думаешь, я когда-нибудь стану твоим?» Подобные мысли возникали в моей голове и раньше, ещё с класса седьмого — несмотря на мои отчаянные надежды, я всегда чувствовала какую-то неуверенность в себе. То ли дело во внешности, то ли в характере (хотя и то, и то могло повлиять на моё появление скованности), но я всегда старалась бороться с этим чувством. Мама говорила: «Не полюбишь себя — никто тебя не полюбит». Так что я действительно старалась бороться. И, под конец девятого класса, чувство неуверенности в самой себе и в своих действиях увеличилось в несколько сотен раз. А всё потому что… Как бы это сказать… Ну, я немного приоткрыла глаза. И увидела Катю… Катя, которая, казалось бы, всегда была рядом с Виктором, Катя, которая приковывала к себе взгляды, и которая сверкала в школе, будто звёздочка. Не так, как Алёна — Алёна требовала к себе внимания и получала его, а Катя не требовала ничего. Но все безоговорочно смотрели на неё. И Виктор смотрел. Улыбался так нежно и ласково, дотрагивался до её руки, стараясь не повредить хрупкую кисть и утончённые длинные пальцы. Такая высокая и стройная Катя смотрелась рядом с высоким и элегантным Виктором, будто бы была рождена для него. А он для неё. Он смотрел так, словно забывал дышать — я видела всё это, но с надеждой пыталась выцепить похожий взгляд от него в мою сторону. Катя была всегда. С самого детства. Что с ранних лет, что будучи подростком она была и остаётся красивой и какой-то необычной. Почему я стала видеть её только сейчас, под конец девятого класса, остаётся загадкой. Можно списать всё на возраст, но хочу быть честной — догадливости мне всегда не доставало. — Она с ним проводит слишком много времени, тебе не кажется? — спросила за обедом как-то Алёна. Я жевала булку и чувствовала жгучую ревность, будто бы мой многолетний план по завоеванию Виктора в одночасье стал рушиться. Но сдаваться просто так мне совершенно не хотелось. — Они могут быть просто друзьями. — ответила я. — В любом случае, Виктор никогда мне не говорил о ней. Я её даже не замечаю. «Не замечала…» — хотела сказать я, но быстро поправила себя. В столовой было не шумно, яркое солнце било в панорамные окна, а до конца большой перемены оставалось ещё двадцать минут. Учеников уже практически не было — все резвились на стадионе в такой погожий день. Двумя последними уроками была литература и история — два лёгких и не стрессовых предмета, так что настроение было не таким паршивым. Алёна заказала себе булочку с маком и чай, а я не стала ограничиваться этим — если есть, то как следует. — Но она была всегда с ним, — удивилась Зуброва, — просто ты заметила это только сейчас. Точнее… что-то произошло, потому ты смогла её заметить. Что-то произошло? Да. Произошло многое. И Катю я увидела впервые на совместном уроке, где присутствовал психолог. Я увидела её спину, её золотистые волосы и хрупкие плечи. Я видела, как они сидели рядом друг с другом, и как Виктор улыбался ей, как никогда не улыбался мне. С одной стороны, в тот день я не слишком много увидела, а с другой я будто бы увидела целую картину, с трудолюбием восстановленную реставратором от слоёв грязи и пыли. — О чём ты думаешь? — тихо спросила Зуброва, волнительно смотря на меня. Я пожала плечами и откусила кусок булочки, сделав это явно неэлегантно. — Думаешь у меня нет шансов? — Нет, Лер, я так не думаю, просто это Катя. В неё сложно не влюбиться. — Ого! А где же фразочки про то, какая она «стерва» и «ни разу не красивая», — ухмыльнулась я, крутя в руках трубочку, торчащую из сока. Голова стала нещадно болеть, продолжать этот разговор на серьёзных щах было слишком трудно. Сердце ныло, а образ Кати всплывал навязчивым напоминанием о том, кто я есть и где моё место. Неприятное, гадкое чувство поселилось во мне. Ревность? Нет. Скорее разочарование в самой себе. В своей жизни, и в своём характере. Почему я не та самая Катя? — Стерва она или нет — мы не знаем. Но лично я знаю, что она умная. И мы обе видим, что она красивая. Так что, Лер, если она испытывает к нему чувства, то шансами она тоже не обделена. — Скорее одарена. — хмыкнула. — Ну ничего. Всё равно он когда-нибудь рассмотрит во мне девушку! Алёна с широкой улыбкой подняла в верх свою булку: — Сама идея завоевать Виктора полное дерьмо, но, подруга, за тебя и твою возможную взаимную любовь! Я рассмеялась и кинула в нее кусочком колбасы от мини-пиццы, отчего она беззлобно фыркнула. На душе становилось всё хуже и хуже. — Мне нужно отлучиться ненадолго, жди меня в классе, хорошо? — Само собой. Алёна хороший друг. Она открывает мне глаза на правду, от которой мне так хотелось бежать, но и не давала почувствовать себя куском ненужности. Однако… Я вышла из столовой. Из самой школы тоже. Что-то давило на меня, в голове появлялись ненужные мысли, чувство сомнения, от которых хотелось бежать. Как выяснилось потом — от самой себя не убежишь. Рано или поздно придется разобраться с этим. На заднем дворе школы цветёт яблоня. Самый опрометчивый поступок, который могли бы совершить ученики, так это начать игру в теннис, стараясь как можно выше запустить в полёт воланчик. Я села на небольшой выступ и стала наблюдать, как ребятишки с озорством играли, весело смеясь, даже не обратив внимание, что неподалёку, буквально в нескольких шагах, сидит Владислав Петрович, наш школьный врач. Он сидел на корточках и не обращал внимания на свой белый халат, конец которого запачкался в земной пыли, покуривая сигарету, каким-то пустым взглядом наблюдая в даль. На пару секунд Владислав Петрович показался мне разбитым человеком, будто бы он отчаялся и мне показалось это неправильным. Я помнила его другим, когда раз за разом оказывалась в медпункте: рассерженным, саркастичным, насмешливым, но никогда не безразличным. В тот момент, смотря на его лицо, мне показалось это неправильным, потому я выкрикнула то, что могло бы хотя б привести его в хоть какую-то эмоцию. — Дедушка, очень плохо вредить своему здоровью сигаретами. Врач возмущенно посмотрел на меня и выкрикнул ответ: — Ах ты ж засранка, мне всего 35! В его глазах вновь загорелся огонек, а лицо не выглядело бледным, даже наоборот раздражённо покраснело. Я удовлетворённо хмыкнула. Даже как-то на душе стало легче. — Ну во-от, поигра-али, — услышали мы оба огорчённый детский голос. Обратив свой взгляд в сторону голоса, я и врач увидели тех самых играющих ребятишек, которые разочарованно смотрели на верхушку дерева. — Саша, это ты виноват, у тебя не руки, а грабли, что ты вообще творишь?! — Я творю?! Это с твоей подачи! Мальчики стали возмущаться, а рядом стоящие девочки продолжали обеспокоенно поглядывать на дерево. Подняв свой взгляд, я увидела на почти самой верхней ветке воланчик. Ухмыльнувшись самой себе, я подбежала к ребятам. — Что, совсем туго всё? — дети обратили на меня своё внимание, названный Саша стоял пристыженный и одновременно оскорблённый, что его обвинили во всех грехах. — Тётя, вы не видели, как они кидали! От своего «позывного» я возмутилась — Какая я тётя?! — Хах, добро пожаловать в клуб, — врач отсалютировал мне с ухмылкой чуть ли не до самых ушей, а я лишь фыркнула, почувствовав покраснение щёк. — Ладно, неважно чья вина, воланчик то всё равно достать надо. — Он слишком далеко, — немного проныл ребёнок. — Дяденька, а вы не поможете нам? Владислав Петрович указал на свой белый халат, как бы намекая, что испачкать его — себе дороже. Но я была уверена, что он просто ленивый засранец. — Ладно вам, я могу полезть, тут не так уж и высоко. Наверное… — Ну уж нет, Солопина, я не хочу вновь лечить твои кости, стой смирно и вообще не двигайся! Я лишь фыркнула на это заявление и подошла к дереву. Девочки восхищённо и испуганно смотрели на меня, а мальчишки как-то скептически и с недоверием. — Тётенька, но вы старая, у вас получится? — Когда я слезу обратно, обязательно надеру тебе уши, — проворчала я и подпрыгнула, ухватившись за первую ветку. Кора дерева была не такой уж шершавой, руки не колола, да и ветки спокойно удерживали мой вес. В принципе, всё было хорошо, за исключением того, что Владислав Петрович явно разозлился. — Солопина Валерия, ваши уши тоже будут в плачевном состоянии. А ну быстро спускайся! — Дедуля, вам перенапрягаться нельзя, голосовые связки сорвёте! — прокричала я и рассмеялась. Дети сами расхихикались, да только увидев свирепый взгляд врача, мигом успокоились. — Придёшь ко мне с поломанной ногой или рукой — дверь в медпункт не открою, так и знай! — А зачем мне дверь, я через окно залезу, ха-ха! — Вот дура. Дети, смотрите, это пример человека без мозга, не становитесь безмозглыми. Ребята ничего на это не ответили, скорее всего они просто были в растерянности от происходящего. А я лезла всё выше, наблюдая за белыми цветущими лепестками яблони и вдыхая аромат тёплой весны. Не знаю, как объяснить, но в тот момент я ощутила безграничное спокойствие. Виктор отошёл на задний план, и всё, что имело значение, так это та минута, где я осталась наедине с собой, где меня ждали ребята, ожидая воланчик для своей дальнейшей игры, где меня ждал ворчливый Владислав Петрович, чтобы «надрать мне уши». И всё стало проще на эти минуты, где я была на дереве, наблюдая за ветвями цветов. Я ощущала теплоту внутри себя, как если бы я была дома с сестрой. Я вновь почувствовала себя ребёнком. А мне и положено было так себя чувствовать, я ведь ничем не отличалась от тех детей внизу. Подростковая жизнь, да? Будь я в правильном для своего возраста классе, то не ощутила бы это давление «взрослой» жизни. Безответная любовь, ОГЭ, планы на дальнейшее будущее… Может быть, я была бы счастливее. Но всё происходит так, как происходит, и я ничего не могу с этим поделать, надо поспевать за тем темпом жизни, что дала мне судьба. Возможно когда-нибудь я почувствую себя правильно, что всё, что происходит со мной, происходит в верный и правильный для меня час. Остаётся только верить и ждать. — Солопина, ты там застряла или как? — прокричал Владислав Петрович. — Уже нашли воланчик? — следом последовал голос ребёнка. Стараясь выкинусь это наваждение из-за теплоты весны и красоты яблони, я старалась найти взглядом воланчик. До него оставалась лишь одна ветка. — Нашла! Сейчас дотянусь до него и спущусь! Дело оставалось за малым — просто вернуться обратно, как вдруг я услышала ещё один, точнее два до боли знакомых голоса: — А что тут случилось? — Это что? Задница Леры Солопиной? Я густо покраснела и посмотрела вниз. Рядом с врачом и детьми стояли Никита и Артём, которые смотрели на меня, как на идиотку. — Это кто там на мой зад пялится?! — Мы. — прямо ответил Никита. — Ты что там забыла? Хочешь голову себе разбить? — Если только об твою рыжую башку… — проворчала я, наконец, схватившись за воланчик. — Вот, стоим и ждём, страхуем, пока она себе тут что-то не сломала, — Владислав Викторович подошёл ближе к дереву со скрещенными руками и скучающим видом. Страховку его оценила на 1 переломанный позвоночник из 10. — Так мы тоже поможем, всё равно делать нечего! — Артём бросил свой рюкзак и подошёл ближе, выставляя руки вперёд. — Поймаем, как пушинку. — Она то и пушинка? У неё зад на вид, как спасательная подушка, — хмыкнул рыжий. Я, в этот момент, очень расстроилась, что сейчас не сезон огромных и тяжёлых яблок. — А можно не смотреть с таким вниманием, как я спускаюсь?! — Нет, нельзя, — серьёзно ответил Артём. — Мы должны тебя страховать. Вот стоим. Страхуем. Мне стоило лишь взглянуть на этих троих — врач, что продолжал стоять со скрещенными руками и отсутствующим лицом, Артём, который вытянул костлявые руки, что дрожали на ветру, и Никита. Тот почесал зад и засунул руки в карманы. — Помощь, конечно, великолепная. Свалили все! — Нет, не свалим. Когда ещё представиться возможность посме, то есть, помочь тебе! — выкрик Артёма с нотками энтузиазма я не оценила. — А можно нам уже наш воланчик и мы пойдём? — настороженно спросил Саша. Дети отошли от врача и моих ровесников подальше. Судя по лицу Саши, он хотел того не меньше. — Да, лови! Мальчик ловко словил воланчик и стремительно отошёл подальше от дерева. Правильный поступок, я бы сделала тоже самое. Как назло, по закону судьбы или чего-то ещё, ветка, на которую я наступила, не смогла выдержать мои килограммы и с хрустом: «Тебе конец, Солопина, последний понедельник живёшь», обломилась, упав вниз. Стремительно и я последовала за веткой. — Ловите меня! В ответ я ничего не услышала, лишь какой-то женский крик, напоминающий голос Артёма, который чуть ли не оглушил меня. Страха падать не было, меня же такая «страховка» ждала, вы чего. Спустя секунду и я упала на что-то мягкое, одновременно костлявое и матерящееся. Мягкое было пузом Никиты, костлявым — руки Артёма, а матерящимся Владислав Петрович, который находился под нами и было легко догадаться, почему матерящийся. Я приоткрыла глаза, спина стала ныть, и я издала негромкий стон. Дети подошли ближе и наклонились ко мне. — Вы живы? — Я-то жива, но… — Не, мы про тех, кто под тобой. — А. Ясно. Я, с горем-пополам, встала, начиная подтягиваться. — Забудь, — прохрипел Никита, — твоя жопа не подушка, а блок цемента, Лера, жри меньше. — Кто бы говорил. Но за твоё пузо все равно спасибо. Я посмотрела на остальных. Артём пытался подняться, как ни живой, ни мёртвый, мне даже жаль его стало, потому что его руки явно видали дни лучшего этого. Меньше всего повезло Владиславу Петровичу — тот лежал лицом в земле и старался приподняться. — Ладно, чё мы стоим, тут человек войну прошёл, — сказал Никита, вновь кинув взгляд меня. — Афганскую. — Да ты меня задрал уже. Парни помогли подняться врачу, а я, стараясь хоть чем-то помочь и сделать вид какой-то деятельности, стала отряхивать его белый халат от грязи, уже потом заметив, что эта грязь лишь размазывается по халату. — М-да. Ну, я пыталась. — Чтобы ещё хоть раз я оказался рядом с вами троими. Да Боже упаси! — Владислав Петрович взглянул на нас враждебно, но без злости или агрессии, скорее, как на несмышлёных школьников, коими мы и являемся. — Зато почти спортом позанимались, нам полезно, — улыбнулся Артём и посмотрел на меня. — Ну ты как? В норме, скалолаз? — Вроде да. Порядок. — Ты в следующий раз лучше дождись помощи, целее будешь, — сказал Никита, оттряхивая свои видавшие лучшую жизнь брюки. Владислав Петрович, осмотрев нас и кивнув самому себе, махнул на прощание рукой и двинулся в сторону ворот школы, я же стала смотреть на свои внешние повреждения, заметив разодранные ладони и стёртое вместе с колготками колено. — Достойная соперница Кати. Ничего не скажешь, — пробубнила я себе под нос. Мне стало как-то не по себе от чувства соперничества между мной и этой девушкой. Всё дело в том, что я никогда и не стремилась к выигрышу и не ощущала удовольствия от соперничества с кем-либо. Наверное, в глубине души я всегда понимала, что останусь в проигравших, потому разочаровывалась в себе быстрее положенного и отходила в сторону. И с Катей я понимала, что вновь проиграю. Разве Катя ходит с разодранным коленом по всей школе? Разве она падает на лестницах и лежит на полу, дожидаясь помощи без всякого стеснения? Нет, Катя навряд ли такая. Мне должно быть стыдно за то, что я такая. Мне следовало бы поменяться и вести себя по-другому. Да, стоило бы. Но, отчего-то, делать это совсем не хочется. — Хэй, ты чего притихла? — позвал меня Никита. Видимо, я слишком долго молча разглядывала свою больную коленку. — Ты там не плачешь? — Нет, не собиралась. Я глубоко вздохнула и посмотрела на парней. Стоя с ними под лучами весеннего солнца, слушая вдалеке веселые ребяческие голоса, пережив подобное детское приключение, не свойственное нашему возрасту, я вдруг почувствовала себя дома, среди своих родных. В душе на миг зародилось ощущение правильности момента, будто бы всё, что происходит, должно происходить. Один рыжий, пухлый, с недовольным лицом, но по необычному добрыми голубыми глазами. Второй длинный и с виду нелепый, нос вытянутый и волосы стоят торчком. Оба до ужаса неказистые. И я рядом с ними стою. Лохматая, кудрявая, с веснушками на пол лица, в потрепанной одежде и с порванными колготками. Презентация неудачников, переживших маленькое приключение. Картина та еще, но она не кажется мне какой-то чужой или неправильной. На секунду мне показалось, что так и должно быть, потому я даже была рада, что стала частью этой картины. — Ты чего так на нас смотришь? Сглазить решила? — хохотнул Артём, а Никита поднял брови. — Давай только не меня, знаю я тут одну курицу, вот её можно. — Дураки что ли? — улыбнулась я. — Мне пора в класс. Да и вам тоже. — Мы планировали с Никитой прогулять, денёк на редкость хорош. Да и алгебра эта в печёнках сидит. — Ясно. Ну… удачи вам, что ли, — я неловко махнула им рукой на прощание и пошагала в сторону школы. — Ага, и тебе удачи, Солопыч. Несмотря на то, что меня назвали по этой странной кличке, в душе я не чувствовала никакого раздражения. Даже хихикнула себе под нос.

***

— Боже, Солопина, а нельзя без травм один день хотя бы? — ворчала Алёна, осматривая мою ногу. — Пошли к Петровичу, он перебинтует. Правда, колготки, придётся снять… — Я бываю у него чаще, чем в собственной квартире. Не, не пойду, Алён, заживёт и так, — лениво ответила я, подперев щёку рукой. Я как раз сидела возле окна, солнышко приятно грело спину и шею. Хотелось провалиться в сон и не просыпаться до самого окончания уроков. Благо сейчас история, учитель бубнит себе под нос, особо не обращая внимание на поведение класса, так что можно спокойно расслабиться. — Ты хотя бы рану промыла, бестолочь? Я сонно помотала головой. — Вот дура, а. Пошли давай, попросимся выйти! — Не хочу~, лучше понеси меня~, — прохныкала я, вытягивая ручки. — И не надейся, я не хочу надорвать спину, — хмыкнула Алёна и потянула меня за руку. — Пошли. Завтра нога отвалится, не вини меня потом за твою же тупость. — Пф. Тупость — не порок. Алёна попросилась выйти, взяв меня собой, пожаловавшись на мою травму. На самом деле только на истории можно выходить вдвоём в туалет и пропадать на минут двадцать, всё равно учитель не заметит, потому что тот ждёт больше нас окончания урока. С Алёной стало появляться такое же чувство, что и с теми двумя. Чувство дома, чувство правильности и ощущение покоя. Иногда подобное я ощущаю и с Виктором, если не вспоминаю, кем является он и кем являюсь я. Появилась Катя — значит о ней тоже придётся не вспоминать в редкие минуты нашего с Виктором единения. Мне остается надеяться, что вещи, о которых мне приходится не думать, растворятся сами собой и больше не появятся в моей жизни. Возможно когда-нибудь такое действительно случится, не всегда же мне быть в позиции полной неудачницы, так ведь?

***

Сестра мне часто говорила о прелестных прогулках с друзьями после школы. «Ощущение намного приятнее, чем прогулка в выходной день». Я с ней согласна. Не знаю, в чём особенность, но явственно ощущаю её, только объяснить не могу. Если бы мне кто-то сказал, что когда-нибудь я буду прогуливаться с Катей по нашему маленькому городку, то я бы точно рассмеялась, потому что подобное звучало бы дико и нелепо. А сейчас, спустя незначительное время, я могу лишь удивленно покачать головой. Вот она — идет рядом со мной и говорит про мальчиков из параллельного класса, а я ее слушаю. Действительно странно, как один глупый и маленький случай может так повернуть человеческие отношения. Рада ли я этому? Что же, мне всегда приятно менять своё решение в лучшую сторону, ведь Алёна оказалась не такой уж и стервой. На самом деле, она замечательная. — … в общем, мне ничего с ним не светит, он слишком помешан на учёбе. А точнее, на физике. — Наш Максим, что ли? Рдеев? — Ну да. Уткнулся в свои книги, так и жизнь пройдёт. — Да ладно тебе, — я положила ладонь на её плечо. — Ты всё равно уходишь в химико-биологический класс, а он явно в физ. мат. По своему профилю парня и найдешь. — Я буду с ним постоянно конкурировать, — отмахнулась Зуброва. — А если он будет лучше меня, то стану чувствовать себя неполноценной дурой. Хочу наоборот такого, чтобы нас предметы не связывали. — Было бы неплохо, — вздохнула и посмотрела на небо. — Ты умница. Зубришь биологию и химию за все классы. Я тоже хочу за тобой поспевать. — Не сгоришь ли в другом классе, с совершенно другими предметами? Ты же гуманитарий. Куда тебе эта математика? Я запрыгнула на бордюр, Алёна взяла меня за руку, чтобы я не упала и сохраняла равновесие. Сегодня действительно особый день. — Я поддерживаю предложение родителей. Мне хочется развиваться в незнакомой сфере, хочется чего-то нового… Да и с Виктором тоже хочется быть. А в нашем классе я не почувствовала должного счастья, так что попытаю судьбу в другом месте. — Как знаешь, подруга. В любом случае, мы должны обе постараться. А теперь слезай, а то ещё убьешься. Мы лукаво друг на друга посмотрели и я, наконец, спрыгнула. Вдруг я заметила, как из кофейни через дорогу от нас вышли Виктор и Катя. Они держали в руках бумажные пакеты и кофе, переговариваясь с довольными улыбками на лицах. Алёна, судя по её молчанию, тоже сразу заметила их и внимательно наблюдала. — Зуброва, только не говори мне, что у них… — Да брось. Они же могут просто прогуливаться и нет никакого свидания, — промолвила она, не отрывая от них внимательного взгляда. Но, судя по её тону, даже она не верила в свои слова. Пара прошла дальше по проулку, а мы, словно на автомате, перешли дорогу и стали следовать за ними, совершенно безмолвно. Нам не было неловко, скорее нами одолевало обычное любопытство, а конкретно меня — неприятное волнение и страх, потому что эти двое так и лучились идеальностью. Виктор кивком головы указал Кате на небольшой ларёк с книгами и газетами. Они остановились возле него, рассматривая товар, а мы незаметно спрятались за красный стенд, говорящий о какой-то сезонной скидке. Мы стояли и наблюдали, пока не чувствуя себя бестолково. Но мне было радостно, что Алёна безоговорочно последовала за мной, не спрашивая ни о чём и не подкалывая. Ей тоже было интересно. Не каждый день ты учувствуешь в преследовании человека, которое уголовно наказуемо. — Что там интересного вы выглядываете? Я резко вздрогнула, Зуброва даже чуть не закричала, и мы синхронно обернулись назад. Ну конечно же, что-то жизнь меня любезно сталкивает постоянно с этими двумя. Никита и Артём, собственной персоной. Никита отодвинул нас и прочел, что же было написано на вывеске. — «Скидка на шины, приходите в нашу автомастерскую», — вслух прочитал он. — Интересуетесь машинами, девочки? — Да, карбюраторы и всё такое, — нервно проговорила Алёна. — Идите, мальчики, своей дорогой… — Хы, вы чё, следите за ними? — Никита стал выглядывать, показательно вставая на носочки, хотя он и так прекрасно мог увидеть вдалеке Катю и Виктора, улыбаясь так хитро, что у нас мурашки по коже побежали. — Нет, конечно, мы просто тут стоим, глядим… — А, по-моему, вы за ними следите… — добавил Артём и указал пальцем на парочку. — И если вы будете отвлекаться, то они сейчас скроются, и я не успею посмеяться с вас. Действительно. Виктор дал, видимо, купленную книгу Кате, отчего она неловко улыбнулась, и, взяв его под руку, оба пошли по проулку. Уже было всё равно на этих болванов, мне нельзя было терять цель. — Вот чёрт! Алёна! Двигаем булками! — Да вашу ж мать! Я и Зуброва стали тихо передвигаться за ними, держась в десяти метрах от них. Виктор всегда очень внимателен, так что застукать нас он мог сразу же, но у меня было тысяча и одно оправдание с объяснением какого чёрта мы тут делаем. Чуть позже Виктору и Кате захотелось посидеть на лавочке, так что нам пришлось прятаться за большой фонтан, присев так, чтобы ограждение смогло спрятать нас. И этот фонтан был, как раз напротив них — самое гнилое место нахождение, потому что из-за шума воды их совершенно не было слышно. — Я так рад, что не родился девочкой, потому что сейчас происходит какое-то дерьмо. — А вы-то что тут делаете?! — взвизгнула я от злости, услышав знакомый голос одного рыжего обладателя. Артём и Никита подошли как ни в чём ни бывало к фонтану и присели рядом с нами, а потом посмотрели на нас с крайним непониманием. — Как это что? — спросил Артём, будто бы я сказала какую-то несусветную глупость. — А как же моральный дух и поддержка? — К чёрту моральный дух, вы могли нас запалить! — Я уверен, Солопыч, вы запалились уже давным-давно, — промолвил Никита, наблюдая за парой. — Он прав, — Алёна внимательно посмотрела на меня. — Мы же дуры конкретные и могли спалиться ещё за стендом. — О, спасибо! Мне теперь гораздо легче! — фыркнула я и повернулась от нашей цели наблюдения, спиной прислонившись к бортику. Ноги так устали, что пришлось их вытянуть — уж слишком приятен был по-весеннему тёплый асфальт, так что о пыли и грязи даже думать не приходилось. Все последовали моему примеру, только вот Артём стал хлопать меня по плечу. — Ничего страшного. Возможно они говорят о математических формулах, а не о своих интимностях. — Я тебе сейчас все кости переломаю. — К тому же, я уверен, — продолжил он, — что вы бы всё равно не услышали о чём они там говорят, потому что держите слишком дальнюю дистанцию. — А как не держать дистанцию, если ссыкотно? — Пойти поссать и уменьшить дистанцию, — пожал плечами Никита. — Я запомню это для себя. На будущее, — с иронией сказала Алёна, посмотрев назад и вдруг резко дёрнув меня за плечо. — Хэй, они пошли! Они пошли! — Наконец-то! Вчетвером мы быстро встали и тихо последовали за ними. Минус был в том, что Виктор и Катя шли по открытой местности, людей на площади было совсем немного и шанс того, что они обернутся назад по какой-то причине, был очень велик. И откроется им вид четырёх придурков, неловко застывших на месте. Вообще не круто. Артём и Никита так же осторожно передвигались за нами и мне на это уже было всё равно, потому что я пыталась сократить дистанцию так, чтобы хоть что-то можно было услышать. Однако всё было провальным — они говорили достаточно тихо, плюс со слухом у меня всегда были небольшие проблемы. На самом деле мне хотелось плюнуть на всю эту возню, пойти домой и выпить чай с карвалолом, но любопытство брало вверх. Следующие полчаса никто из них не обернулся, а мы тенью следовали за парой и услышали только некоторые фразы, по типу: «В следующем году я планирую…» «Давай поступим вместе…» «Держаться вместе…» Прекрасные фразы, которые адресованы вовсе не мне. Вдруг я остановилась. Что-то странное произошло во мне. Чувство неловкости и глупости происходящего, не возникавшего в самом начале слежки, проникло в мою душу. Я почувствовала, как мои щеки горят. Отойдя в сторону, чтобы купить в прилавке попкорн, мне захотелось резко утолить чувство города, чтобы заесть это неприятное чувство внутри себя. Алёна поторапливала меня, говорила, что на это нет времени, что наша цель сейчас уйдёт, но мне было всё равно. Я делала вид нерасторопной девочки и дала Виктору и Кате шанс уйти как можно дальше. Алёна возмущалась, говорила, что всё напрасно, а я стала чувствовать себя жалкой. Двое людей идут себе, говорят, видимо, о своём будущем, а за ними хвостом идёт навязчивая особа, с чувствами, которым нет нигде места. Я молча прошла до детской площадке, села на качели и стала есть свой карамельный попкорн, тихонько раскачиваясь, смотря себе под ноги. — А ради чего всё это было? — спросил Артём. Боковым зрением я увидела, как он с Никитой садится на качели балансиры. Никита тут же перевесил Артёма, отчего тот завис в воздухе. — Рыжий, я хочу покачаться. — Ощущение, будто я качаюсь с воздухом, — хмыкнул он. — Ради чего всё это было? — вдруг взвилась Алёна. — Вы хотите спросить ради чего я истоптала свои балетки?! — Лучше бы я молчал… — Да я сама хочу это узнать. Так ради чего, Солопина?! Я вздохнула и посмотрела на них, как на идиотов. — Зачем вы увязались за мной? — Ясень пень, — фыркнул Никита. — Боевой дух! — Так значит он тебе нравится? — спросил Артём, крепче хватаясь за поручень, когда Никита резко садился, недовольно на него поглядывая. — Поаккуратней, пожалуйста. Можешь не отвечать, Лера, это и так понятно. — Что вы вообще хотите от меня? — устало спросила я. — Я знаю, что поступила не очень умно. Я знаю, что вела себя, как дура, но я не позволю вам глумиться надо мной. Никита возмущённо посмотрел на меня. — Никто не собирался, дура тупая! Просто я, как и все остальные тут, не очень понимаем твоего поведения. Алёна кивнула: — Даже я не поняла. — Что вам сказать? Я почувствовала себя дурой, ясно? Да, Михеев, ты правильно сказал. Я — дура. Видимо, чувство собственного достоинства я забыла в школе, надо вернуться и найти, — я стала есть ещё быстрее. Это плохой признак, умом я понимала, что плохие чувства заедать нельзя, хуже потом будет, но остановиться просто не могла. — Так, отдай сюда! — Зуброва выхватила у меня попкорн, и мои руки обессиленно опустились на колени. Голова была опущена вниз — как-то на этих троих смотреть вообще не хотелось. — Это нормально так делать, — серьёзно сказал Артём. — В этом нет ничего плохого. Это не делает тебя какой-то отвратительной идиоткой, уж поверь мне. — Хоть мы и смеялись, — продолжил за друга Никита, — но это было не со зла, просто нам было действительно весело. Никто ведь не говорит, что, когда я, например, влюблюсь, похожего не сделаю. Может быть сделаю в сто раз смешнее, чем ты. — Подойдёшь и начнёшь быковать? — приподняла голову я, смотря на парней, слегка улыбаясь. — О! Он может! — рассмеялся Софронов. — Воспитание нулёвое, а интеллект ещё ниже. — Теперь понятно, почему вы сошлись, — хмыкнула Алёна. — Похожее притягивает похожее, — согласно кивнул Михеев. — В любом случае, Лер, ты ничего плохого не сделала и не стала из-за этой слежки тупой или плохой. Не разводи сопли. — Он прав. Ведь если ты стала из-за этого тупой, то и я, значит, такая же. Но, простите, тупой я себя не считаю. И тебя тоже. Ребята улыбнулись мне, а Алёна передала мне обратно попкорн, беря немного, наблюдая за медленно уходящим солнцем, немного раскачиваясь на качелях. Никита и Артём продолжили мучать бедные балансиры, а недовольные выкрики Софронова были слышны на всю площадку. Катя и Виктор уже давно ушли. На душе от осознания этого было тоскливо и немного хотелось плакать, но чувство радости всё равно не умерло под этим гнётом, ведь, наблюдая за своей подругой и парнями, я чувствовала себя так, будто бы тоже пошла своей дорогой.