Глупо и безнадежно

      Стайлз в беспамятстве мечется по кровати и еле слышно бормочет, изгибаясь и с силой зажмуривая глаза. Тихие фразы накладываются друг на друга, превращаясь в бессмысленную тираду о детях, счастье и боли.       Сложно поверить, что в этот момент человек спит, увязнув в магических нитях джина. Человек дергается, отворачиваясь, и плотно сжимает губы. Питер любуется худыми ногами, виднеющимися из-под коротеньких шорт, и острыми коленками, немного загорелыми и чуть ободранными. Раньше они вызывали желание, теперь же хочется схватить это нелепое чудо и сначала откормить, а потом укутать в теплый плед и спрятать в своих объятиях.       Стайлз в голос смеется, и слова почти невозможно различить, но отец ведь не может не услышать имена своих детей: "Алан, ты просто ангел, но, кажется, ты довел Риана до бешенства". Его человек в своем сне, естественно, легко подружился с волчатами, также хорошо, как умело управляет им самим наяву.       Сердце Питера рвется на части – это же Стайлз. Разве с ним бывает по-другому?       Стайлз что-то лепечет про любовь, проглатывая слова и давясь всхлипами. Прошло почти два дня, "сорок два часа и тридцать семь минут" – уточняет язвительный голос в голове. Время утекает сквозь пальцы, а всё, что ему остается – стирать пот с побледневшего лица и закутывать в одеяло холодные лодыжки.       Глаза человека подрагивают, а дыхание сбивается. Тонкие точеные пальцы комкают простыню, дрязняще скользя по шелковой ткани. Питеру всегда нравилось следить за беспокойными руками с ручейками вен и изящными запястьями, нравилось ощущать невесомые касания шершавых подушечек пальцев.       Стайлз шепчет: "Мое Sloneczko". Его человек рыдает и инстинктивно тянется к нему.       С ресниц Питера срываются слезы – он был таким слепым всё это время.       "Дурашкаволк". Действительно ду-у-урашка.

***

      Они были в ссоре третьи сутки, когда Питер наконец заметил это.       Дом, их небольшая квартира, убран и чист, посуда помыта, а в холодильнике куча продуктов. Оборотень уходил рано утром и возвращался почти в полночь, чтобы меньше видеться со своим человеком, и пропустил очевидное – Стайлз не собирался уходить.       Несмотря на разницу в возрасте, несмотря на его занятость и его сверхъестественное начало, несмотря на то, каким он был. А Питер не был милым. Волку вообще сложно быть милым, а ему – так и подавно. Питер не был славным, забавным, приветливым. Располагающим. Он грубый, своевольный и жадный. Ревнивец, собственник и идиот. И ссора их – идиотская, как ни глянь – вызвана его недоверием, его ненасытностью. Жаждой обладать Стайлзом полностью, без остатка.       Только вот Стайлз, этот худой нескладный подросток, маленькое чудище, уже его. Его пара, его жизнь, его сердце.       Оборотень прикрывает глаза, вдыхая насыщенный аромат его человека, и спешит в спальню извиняться.       С того дня их ссоры всегда заканчивались одинаково.

***

      Осенью на кладбище необычайно гармонично. Тихое шуршание пожелтевших листьев на деревьях, светлые маленькие цветочки – рододендрон, стальное небо и черная, будто пульсирующая земля.       – Здравствуйте Риан, Алан.       Белые надгробия молчат, осуждающе сверкая черными цифрами на монолитных камнях. В древности было поверье, что мрамор – магический проводник, мост между миром людей и миром богов, и что именно он может привязать к себе духов. Питер в такое, конечно, не верил, но стоя прямо перед ними, казалось, что за ним внимательно следят. Оборотень поежился, на мгновение сжимая голову в плечи, однако, через секунду вновь стоял непоколебимой скалой.       – Я не навещал вас с того самого дня.       Их стая всегда вместе исправляла Самайн – дань предкам, шаманам по материнской линии. Питер не нашел в себе силы провести время со стаей племянника в прошлом году, так что день всех святых тогда прошел возле склепа Хейлов. Возможно, потому что он всё еще считает себя членом его погибшей стаи. Возможно, потому что он привык расписывать свою жизнь по мельчайшим деталям, а сейчас планировать вроде как нечего. А возможно, ему давно было пора раскрыть глаза.       Стайлз бы сказал, что он тоже не хочет отпускать близких людей. Его пара, конечно, видела его насквозь, и никогда бы не оставила его спину открытой.       Его пара.       – У меня всё хорошо, – неуверенно произносит Питер, прикрывая глаза. – Жив, здоров и беспечно прожигаю время.       От произнесенных слов к горлу подкатывает тошнота, но по-другому он теперь не мог. Словно яд в крови, внутри него плескалось жгучее презрение к себе и волнами накатывала ненависть к окружению. Не ярость или злость, скорее ощущение пустоты и зависти к простоте обычной человеческой жизни.       Будто все рецепторы сожгли кислотой, оставляя голые нервы открытыми, вот и замыкало его часто на других.       Раньше такого не происходило. Раньше его удерживал заземлитель. Целых два.       – Мне плохо без вас, – шепчет оборотень, часто моргая, чтобы вновь не расплакаться перед могилами своих сыновей. Он обязан быть сильным возле них. Кому, как не ему?       – Я помню свое обещание, – выходит немного хрипло от волнения. Он шумно сглатывает, поднимая взгляд к небу.       Ответ приходит спустя минуту. Стайлзу. Конечно, Стайлзу.       Питер обещал четырехлетнему ангелу Алану, очень настойчивому ребенку, и хмурому первокласснику Риану, слишком серьезному для своего возраста, что обязательно попробует снова. Питер уверял своих мальчиков, что найдет себе пару и у них будет большая полноценная семья, поклялся, что подарит своей паре всего себя, без утайки и предрассудков.       Питер обещал больше не быть одиноким и крепко держаться за свое счастье.       Тогда почему, когда появился Стайлз, он этого не сделал? Почему отпустил? Почему подверг сомнению?       – Я не знаю. Я, кажется, впервые не знаю, – мысли вновь коротило, и внутри всё тянет пробежаться в волчьем обличии по лесу и повыть ночью на луну.       Разве он нужен такой? В нем силы полдюжины человек, а мозги одного – и те сбоят. Правда, Стайлза в причудах не переплюнуть. Вот у кого действительно может перемкнуть, и парень зависнет на своей идее фикс и, что самое удивительное, умудрится же докопаться и получить желаемое.       Губы сами сложились в подобие улыбки, а легкие наполнились фантомным запахом яблок, нагретых на солнце, флоксов и пирога с брусникой. Может в этом и есть весь смысл?       У каждого есть свое место под солнцем.       Видимо, он тоже достоин счастья, ведь "ты самый замечательный, пап, и пахнешь сладкой ватой".       – Спасибо, – шумно выдыхает Питер после долгого молчания. – Я обязательно попробую снова.

***

      Когда Стайлз просыпается, Питер просто убаюкивает рыдающего человека в своих объятиях, не пропуская никого в их импровизированное гнездо из одеял, подушек и зеленого фикуса. Волк осыпает соленое от слез лицо невесомыми поцелуями, прижимая такое хрупкое тело к своему громко и беспокойно, по-особенному беспокойно, стучащему сердцу.

***

      На это уйдет много времени, но, как оказалось, он уже давно не один. За него сражаются, и это так досадно и обидно, когда люди рядом с тобой сильные, стойкие и храбрые, а ты – нет.       И пусть, первый шаг сейчас – начало войны, но воевать – не страшно. Когда ты не один, ничего не страшно.       Он бьется с собственным разумом, с хрипами вырезая из себя отчаяние и горькую тоску, выжигая последние крохи беспомощности и неуверенности. Он борется и падает, и вновь поднимается, чтобы замереть от глубины больших темно-карих глаз.       Питер тонет от глотка Его смеха и пропадает в смущенной полуулыбке, задыхается запахом Его кожи и разрушается под тихий голос, бормочущий во сне: "Сладковолк". Он сгорает в каждой секунде своего настоящего, но идет напролом, сквозь старые шрамы и зажившие ожоги. К новому, болтливому и сующему свой любопытный нос, куда не следует. И такому родному, если честно.       Он, должно быть, обновляется, перерождается, словно феникс из пепла.       И, по правде говоря, он в ужасе.       Питер заново учится жить для себя. Для себя, но вместе с самым ярким человеком в его жизни.

***

      – Мы должны сделать это! Это как побывать в Диснейленде. Каждый просто обязан сделать это хоть раз в жизни!       – Ты не был в Диснейленде, – поджав губы, заметил Питер. Он не был в восторге от идеи ночевать под открытым небом, хоть в глубине души и осознавал, что, конечно, они это сделают.       Это не стало их лучшим вечером на двоих, но это было романтично, сладко и очень по-стайлзовски. Особенно, когда в итоге они убегали от разъяренных пикси, дорожного патруля полиции, а потом завалились в дешевый мотель разгоряченные и взбудораженные.       – Давай закажем десять порций мороженного!       – Ты взорвешься, если съешь столько, – закатывая глаза, произносит Питер. Оборотню не нравилось холодное молоко с синтетическими добавками, но слизывать их с длинных, тонких пальцев было вкусно и возбуждающе.       – А может…       – Нет.       – Ну, а если…       – Нет, Стайлз, рождество мы проведем вдвоем в моей квартире, и ты не будешь пытаться выйти, написать смс или позвонить, или заказать хоть что-либо на дом без моего ведома, – устало рычит Питер, массируя ушибленную ногу своего человека.       – Я бы променял всё время мира, чтобы встреть с тобой рождество, Sloneczko, – улыбаясь шепчет его пара, наклоняясь к нему, чтобы подарить невесомый нежный поцелуй.

***

      Это происходит однажды утром, после бессонной ночи, четырех кружек черного кофе и сотни страниц дипломной работы. Питер поглаживает руку заснувшего за его спиной Стайлза, и слова вырываются из его рта быстрее, чем он осознает, что хочет сказать.       В продрогшей тишине морозного рассвета сердце волка, пробудившееся и живое, бьется в такт другому, в каждом стуке шепча:       – Я тоже, Мечислав. Я тоже – глупо и безнадежно.