Лёд пустыни

      Десять лет горели нефтяные копи.       Десять лет единственной движущей силой мира запретов была несходящая тьма, обступившая прииски в ожидании их последнего издыхания, и подчиняющиеся её пальцам огромные айсберги-ледники, стираюшие километры земли и уносящие за собою обломки. Полирующие лицо Земли до состояния гладкого шара, лишённого всяких эмоций и напоминаний из прожитых веков.       Потоки жирного месива в глубинах. Их гулкое эхо издревле доносится роем своих циркуляций в лунном цветном чернозёме. Но теперь ничего этого нет. Кроме пара высохших внутренних озёр и испаряемой взорвавшимися вулканами, затекающей в бурную рану Земли, соли моря... Соли семи морей.       Моря-океаны вымерзали годами, и когда по толстокожей, но осязаемо пустой оболочке, вдруг пошли пилигримы-великаны, мир стал как никогда неделим. Но делить вдруг всем стало некому и нечего.       Безпристанный поход без конца и без мира. Мира внутреннего и общего.       А тем временем в странных дым-городах на правом берегу бесформенного континента, сохраняющих нуль антигравитации смыслов, росли прежние виды зверей, люди прежние жили, и играл, извиваясь в тусклом свете лампад, отражаясь от подставленных ему промерзших стен и детских лиц, прежний ветер. – Пауки-сенокосцы едят хозяйственное мыло. Затащут его в свои склизкие хоромы в лошадином черепе, и сидят ноги сушат, пузыри пускают. Спят в черепушке как машуты голые. А шапка на стреле висит. Кто подходит к ним, тут же скалятся, и пена идёт у них. Аж носом. "Бешеные". – Ты врёшь!,– Майнек сразу распознал ложь Туута, но достаточно боялся лошадей, чтобы представить их так близко к мнимому чудищу – на наших мельницах нет ни единого бешеного паука-сенокосца. А если я найду хотя бы одного, я сразу же распорю его мохнатое пузо вот этим самым ножом.       "Пбу-у-у", – нож раскачивался в рваной ране стола и зудел как апрельская шальная пчела.       У "Тутти-Мату" не было вовсе и никакого пуза, тем более волосатого. У него ещё даже не отрасли церемониальные волосы на сосках народу бу-ма-ри бу-ма-су. Но почему-то кончики губ поджались утянув за собой всю розовую двойную дугу как будто кто-то перевернулся в гамаке перекрутив его весь и оказавшись лицом к лицу с землёй. Он инстинктивно сглотнул. – Па-ук съест т-т-ебя. – Да конечно. – Т-т-точно т-т-ебе г-г-говорю, – Туут судорожно елозил тупым клиновидным складным ножом по столу, по обыкновению для себя в минуты гордости или смущения. – Цыц, юнга! Никто никого не съест. Особенно паук. Особенно меня. А если будешь спорить с начальством, отправишься прямиком на рею. И не насечки ты там будешь там делать свои. Ой не насечки. – Т-т-табуны Верных спус-с-скаются с гор. Ты можешь н-н-не бояться П-п-паука, н-н-но одного из них тебе придётся оседлать, иначе... – Иначе не выжить у замёрзшего озёра. Я знаю! Ещё бы мне-то не знать. Мой отец едва ли не обошёл его. И уж он-то найдёт мне кобылА посговорчивей. – Мистраты-старцы г-г-говорят, что эт-т-то всего лишь с-с-старая бух-х-хта. Они там давно п-п-продавали лошадей. – Цыц.       Майнек намеревался дать "юнге" в лоб, но тот уклонился под высокий стол и кулак угодил в лампадное масло и расплескал его по столу. Туут закончил рисовать паука на углу стола прочертив тропинку паука под столом до самого Мая.       Он посмотрел в окно сквозь отряхивающегося "командира". Мельничный штурвал перемалывал ночь, играючи появляясь в окне раз за разом. Он наматывал её на себя тягучими липкими струпьями, колол конусовидными зубами, давил жерновами в тускло освещённых рабочих кельях. Пропускал через фильтр "горной" реки, вырубленной на бурлящем лавою мелководье прибрежными кранами с самодельными бурами, примотанными не понятно чем, и доставляемой вверх, чтобы вновь упасть на долину. В туманистой стоме её дышали тысячи стайных существ и каждый их мудрый выдох был чутен и не заметен.