Я тебя ненавижу

Дазай идет по улице, держа руки в карманах плаща. Люди спешат достать зонты, потому что начинается мелкая морось, но ему все равно. Ему абсолютно плевать на все вокруг, ведь в голове крутятся воспоминания. Вроде бы тусклые, но когда прикасаешься, они пестрят красками. Особенно яркими становятся красный, рыжий и голубой. — Господи, как же я тебя ненавижу, — Чуя зло смотрит на него, чуть пьяным взглядом. Да, его напарник сейчас сидел дома и пил бутылку какого-то дорогого вина. Дазай продолжает немного улыбаться, хотя чувствует, как ключицу обжигает болью. Он привык. Привык слышать эти слова в свой адрес, знать правду и молчать. А еще врать. Да, в этом он был бесподобен. Врал себе, врал Накахаре и всем остальным. Играл со смертью, лишь бы уже перестала маячить перед глазами фигура рыжеволосого эспера. Лишь бы сам Дазай перестал чувствовать боль, ведь он ее ненавидел. — Да, я знаю, Чу. Ты часто это повторяешь, — мафиози подходит ближе и, взяв бутылку, смотрит на этикетку. Он разглядывает ее под внимательным взглядом голубых глаз. Движение вправо, движение влево и встанет, чтобы отобрать свое драгоценное вино. Но неполноценному не важна этикетка, ему плевать на год сбора винограда, страну производитель и все остальное, он просто отвлекается от боли как может. Осаму ставит вино обратно, после чего, чуть наклонив голову, смотрит на шляпника. Кажется, безэмоционально, но где-то в глубине этих карих глаз плещется тихая печаль и крик о помощи. — И почему тогда не свалишь? Я хочу насладиться этим вкусным вином, а когда твоя рожа перед глазами, то расслабиться невозможно. — Накахара фыркает и указывает рукой куда-то в сторону выхода. Осаму нравилось наблюдать за пьяным другом, а ждать долго не приходилось — тот быстро пьянел. — Да, уже ухожу. Просто занес папку от Мори. Он сказал, там что-то важное. Но, вижу, ты не в состоянии, малыш Чу, — задевает остротами, пытается уколоть, пока сам едва не задыхается. От чего? От этой ненависти во взгляде, от этой злобы. Так что, не дожидаясь ответа, он разворачивается на пятках и уходит. Он не хочет чувствовать эту гнетущую атмосферу кожей, не хочет, чтобы взгляд прожигал в нем дыру. Дазай сидит в тихом кафе, на столе стоит чашка с чаем. Самый обычный черный чай, «Английский завтрак». В руках, потрепанная от постоянного чтения, книга в красно-белой обложке, «Руководство по самоубийству», как гласила надпись. Его взгляд периодически поднимается от книги, скользя по проходящим мимо людям. Он ищет то, чего видеть не хочет. Не найдя ничего, Дазай вновь принимается за чтение, отпивая чая. Этим утром он хотел тишины. Спустя полчаса, Осаму подпирает рукой голову, упираясь в щеку. Спустя еще минут 10, детектив понимает, что-то не так. Смотрит на свои пальцы. Кровь. Проводит по щеке, нащупывая новый порез. Это происходило настолько давно, что, кажется, он перестал воспринимать боль от новых порезов. Дазай стоит у окна в своей квартире, когда шею обжигает. Ему двенадцать, и он сильно дергается, потому что это было неожиданно. По коже стекает капля крови, марая воротник рубашки. Мори замечает это и перебинтовывает парню шею, рассказывая про соулмейтов. Если на твоем теле из пустоты появляется порез, то это значит, что твой соулмейт признался в своей ненависти к тебе. — Если он говорит, что ненавидит меня? Интересно, мы уже встречались или нет? Я бы хотел знать, кто он, и попросить его не говорить так. Я не люблю боль, — подросток пожимает плечами. Только вот, с того момента порезы стали появляться постоянно. Видимо, его соулмейт заранее решил ненавидеть его, чтобы узнать по шрамам. — Чуя, ты ведь не знаешь. Зато знаю я. И молчу, ведь это сильная боль. Не хочу, чтобы мой соулмейт испытывал боль. Он допивает чай и, расплатившись, уходит, направляясь в агентство. Подходя, Дазай надевает новую маску, веселого парня. Он лжец и искусный актер. Уже давно никто не может понять, что у него в голове, люди бросили эти попытки. Однако, несмотря на это, они доверяют ему свои жизни. Так странно, ведь никто особо не доверял ему. Только Чуя доверял ему свою жизнь, используя Смутную печаль. Но использовал он ее крайне редко, так что большую часть времени Дазай лишь получал новые порезы. Осаму лежит на больничной койке под капельницей. Он упал в голодный обморок. Вот же незадача. Опять не следил за тем, чтобы регулярно есть и, в итоге, вообще забывал об этом. Результат на лицо, он оказался в больнице. Дазай давно не оказывался в больнице из-за голодного обморока. Его проблема в том, что он просто не голоден, и только поэтому он не ест. В голове как-то само всплывает изображение Накахары, который смотрит на него с подозрением. Это было за пару часов до того как он отключился. Наверное, Чуя и вызвал скорую. Хотя вряд ли, это скорее был кто-то другой. Накахару обычно это бесило, но он не лез к нему с указаниями как надо жить, за это Дазай был ему благодарен. В агентстве как всегда шумно и весело. Одним из источников этого веселья был сам Дазай. Ему часто становилось немного легче, когда его действия вызывали у других улыбку. К сожалению, часто он начинал гримасничать, чтобы скрыть ту боль, которую вызывали новые раны. Сейчас они появлялись куда реже, но все же, появлялись. О том, что такие порезы появляются не от рук самого эспера, знала разве что Акико, которая в свое время пробовала лечить неполноценного своей способностью. Но теперь, даже она не замечает того, что это все продолжается до сих пор. Вечер. В его старой квартире всегда было тихо. Он никогда не забывал про нее, возвращаясь сюда раз или два в неделю, когда ему надоедало носить маску дурачка и весельчака. Да, он обещал Одасаку, что будет спасать людей. Но сейчас он чувствовал лишь усталость от этой жизни. От того, что смысла в ней все так же не было. Да, ему нравилось спасать людей, но это не было смыслом его жизни как, например, для Куникиды или Кенджи. Спустя несколько часов, он наконец-то пьян. Достаточно пьян, чтобы дать себе волю и выпустить настоящие чувства наружу. Выпустить боль, печаль и усталость. Глаза начинают слезиться, и он закидывает голову назад, чтобы не дать им скатиться по щекам. Тяжелый вздох разрывает тишину. — Почему же ты так ненавидишь меня? За то, что я хочу умереть? Прости, что я даже сейчас не могу найти свое место в этом мире, что не вижу большой ценности в своей жизни, — голос так и изобилует сарказмом. Но это была правда, ему временами было даже жаль, что Чуе достался именно он. — Знаешь, мне всегда было больно от твоих слов. И даже не столько физически, сколько морально, ты кричал о ненависти ко мне, но в итоге… В итоге, я должен ненавидеть тебя за то, сколько ты причинил мне боли при всей моей ненависти к ней. Я стараюсь заглушить это чувство, но оно все сильнее, Чу. Думаю, стоит наконец закончить это. Я ненавижу тебя, Накахара Чуя, за всю ту боль, что ты мне принес. Ненавижу так же сильно, как и люблю.

Salve Regina — Католический хор

На его похоронах было тихо. Причиной смерти стала кровопотеря из-за раны на шее. Длинный и красивый порез кухонным ножом наконец-то исполнил его желание умереть. Издалека за этим наблюдал Достоевский. Когда все расходились, он подошел к Накахаре и молча протянул конверт. — Что это? — Рыжеволосый явно был не в духе разговаривать с кем-то. Это было понятно, не каждый день приходится быть на похоронах своего бывшего напарника. — Дазай просил передать это тебе. Это, на самом деле, единственное, что он просил сделать меня, так что я не мог отказать ему в его предсмертной просьбе. — Федор переворачивает конверт другой стороной, на которой виден знакомый Накахаре подчерк. Надпись гласила, что это для него, для Чуи. Мафиози, немного посомневавшись, берет конверт и, развернувшись, уходит. Силы, чтобы открыть конверт, нашлись только спустя неделю, потому что Чуя прекрасно понимал, что там предсмертная записка. Пусть он и ненавидел его, но читать такое вряд ли будет легко. «Дорогой Чуя, это моя записка для тебя. Хотя нет, это письмо, в котором я скажу правду. Правду о том, что ты мой соулмейт. Ты же знаешь, что когда твой соулмейт говорит, что ненавидит тебя, то у тебя появляются порезы. Ты наверняка удивился, когда у тебя ночью откуда ни возьмись, проступили порезы. Прости, это был я. Да, мы соулмейты, и все порезы на моем теле не только от попыток суицида. Они от твоих слов. Каждый раз, когда ты говорил, что ненавидишь меня, появлялся новый порез. Первый я получил в двенадцать, он был на шее. А потом, мы встретились, и порезов становилось больше в геометрической прогрессии. Я так и не смог понять, почему ты так ненавидишь меня. Это было больно, каждый раз, когда я прятал новые порезы за улыбкой или бинтами. Наверное, ты был удивлен, увидев Достоевского. Я выбрал его, потому что знал, что он отнесется с уважением к моей просьбе. Хотя, я не знаю, возьмешь ли ты это письмо. От меня, да еще и из рук того, кто был нашим врагом. В любом случае, надеюсь, что ты взял его и сейчас читаешь это. Я любил тебя, но так же сильно ненавидел. Давил в себе ненависть, потому что боль от этих порезов ужасно сильная и, я не хотел, чтобы ты испытывал ее. В какой-то момент, я даже привык к этой боли, но потом ты снова показывал насколько ненавидишь меня. Это ранило. Куда сильнее, чем мне того хотелось. Еще раз, прошу прощения за то, что все же не сдержался и не промолчал. Не промолчал и все же сказал, что ненавижу тебя. Не замолчал даже после смерти, говоря с этих строк. Я надеюсь, что теперь тебе будет легче. Да, к сожалению, теперь, если ты будешь использовать Смутную печаль, я не смогу тебя спасти. Надеюсь, вы придумаете другой способ контролировать ее. Не хочу, чтобы Арахабаки убил тебя. Да, я знаю, как она оказалась внутри тебя. Смог уговорить Анго, дать мне прочитать те документы. Мне хотелось знать, что же было с тобой до нашей встречи. Узнал. Это отчасти помогло мне работать с тобой. Никто не знает, что я сегодня умру. Признаться, я еще не решил, каким способом именно умру. Не хочется причинять людям слишком много неудобств. Кажется, письмо стало слишком длинным. Пусть так, оно того стоит. Теперь я не знаю, что еще хочу тебе сказать. Я сказал уже все, что хотел. Прощай, Чуя, надеюсь мы увидимся не слишком скоро, ведь ты заслуживаешь жить куда больше меня.» Да, он оказался прав. Это было не просто нелегко. Это было тяжело. Пришлось несколько раз начинать читать предложения и заново, так как мозг просто не хотел их воспринимать и усваивать смысл написанного. Чуя просто не знал, как на это реагировать. Он тоже давил в себе чувство, но только вот не ненависти, а любви. Он боялся открыть Осаму себя, и в итоге, вот во что это вылилось. Ведь он и правда никогда не получал порезов из ниоткуда, порезов от своей родственной души. До той ночи. Тогда он долго думал кто это. А оказалось, это был Дазай. Судьба была жестока к ним. Быть может, живи они в другом месте или эпохе, их отношения сложились бы иначе. Но сейчас уже поздно что-то менять. — Тебе стоило куда раньше сказать мне об этом, чертов Осаму.