Сущий ребёнок

Возраст тут не имеет значения, Финну по-прежнему тяжело разговаривать с людьми по душам. В самой беседе, конечно, ничего страшного нет. Уж кое-какой опыт в чесании языком у Балора имеется. Хорошо, когда разговор не о нем. Тут Финн, если не демон, то точно король. Подтолкнуть Оуэнса поговорить с начальством? Разумеется. Надоумить Роллинса преподнести подарок Рейнсу? Всегда пожалуйста. Сказать Корбину, что от его прикосновений всё внутри пережимается и одновременно разливается соловьем? Гипотетически можно, но лучше не надо. А делать с этим все равно что-то нужно. Во-первых, в голове полный бардак, когда они оказываются на одном ринге без посторонних (за вычетом судьи), и даже не удаётся сосредоточиться на своём гиммике, как следует. Во-вторых, (и это самое главное!) уже не прилично показывать всем степень своего возбуждения. Тут только слепой не заметит, а шоу-то для всей семьи. Корбин, конечно, не в счёт. Поднимает, швыряет, хватает за лицо, будто ничего не случилось. А узнал бы, как Финн на самом деле хочет проделать всё это на более мягком мате, точно бы перестал с ним разговаривать. Это только кажется, что Корбин прямее, чем столб. Образ у него крепкий, за него не пробьешься. Однако Финн смотрел его трансляции (Какой позор!), общался с ним в раздевалке и даже пару раз пил пиво в его компании после рабочего дня. Это, конечно, было не свидание, но Балор под шумок сумел оплатить Корбину выпивку, а это уже можно считать успехом. Для настоящего ирландца подобное, можно сказать, признание из признаний. Хорошо, что Корбин родился и вырос в Америке. Гордый житель Подсолнечного штата, чтоб его. Поговорить с руководством все-таки необходимо. Не с Корбином же решать такие вопросы. Не обязательно объяснять, в чем дело. В конце-концов, у Финна могут быть свои причины, чтобы не желать пересекаться с Корбином. Может, просто захотел новых фьюдов, личного роста, пуша. Не все же быть мальчиком для битья у местного констебля. Хотя наверняка вопросы будут: он сам всегда говорил, что Барон — отличный напарник. От этих слов Финн не мог бы отказаться даже сейчас. Сколько раз Корбин его ловил, когда он вот-вот мог заботчить приём? О, Финн бы не взялся считать. Не то чтобы таких моментов было много... Просто Корбин будто интуитивно чувствовал, когда Финну нужна была помощь. А такой эмпатии редко можно добиться искусственным путем. Решив не оттягивать в долгий ящик, Финн заглядывает к начальству, как только они оказываются в главном здании. Руки немного трясутся, слова путаются в голове, как детские кубики. Финн даже не знает, кого именно тревожить, и на всякий случай начинает со сценаристов. Ему кажется, будто его в любой момент выведут на чистую воду, поймут, что все дело в его симпатии (или чем-то намного хуже), и тогда всё пропало. Потому что одно дело — нести в массы терпимость под логотипом компании и совсем другое — быть настоящим геем. Пример Янга был показательным, до сих пор в дрожь бросает. – Нет, приятель, не получится, – говорит Крейцман, не отрываясь от лап-топа. Прямо сейчас из-под его пальцев вылетает новый материал для Эмброуза. – Это не я решаю. Тебе нужно говорить с кем-то из продюсеров. Джеймсом или Гарсией, кто будет не занят. – Но это же Вы пишете сценарии, – возражает Финн, качаясь с ноги на ногу. В кабинете не очень просторно, особенно если учесть, что работает там сразу несколько человек. Финн бы так точно не смог. Ринг другое дело — там простор для движения, не то что эти столы да щелкающие клавиши. – Да, но пока они не дадут добро, мы не можем ничего менять, – отвечает Капур. Они с напарником щелкают почти в унисон, словно соревнуются, кто быстрее. — Дэйв прав, это не к нам. А лучше сразу иди к мистеру МакМэну. – Только его сегодня нет, – качает головой Крейцман, впечатывая примечания. – А чем тебе так Корбин не угодил? – букер мельком вскидывает голову и оглядывает замершего Финна с ног до головы. – Вроде хорошо получилось. Мы Вам такой фьюд прописали, прямо голливудский. Ты просто местный Робин Гуд. И ведь грех жаловаться, думает Финн, но от одной мысли о Бароне хочется выть и рвать на себе футболку. Это только по началу кажется, что можно засунуть свои чувства на дно глубокого колодца, закопать их в песок и попрыгать сверху. На деле-то оказывается, что стоит Корбину разыграться, оказаться чуть ближе, чем они репетировали, и можно стирать плавки заново. – Хороший фьюд, – осторожно говорит Балор. – Только с Корбином выступать больше не хочу. Ни говорить, ни тренироваться, даже просто на ринге стоять, если он в массовке, не хочу. Личные причины, – на всякий случай добавляет он. И ему кажется, будто они понимают. Будто видят, как его глаза против воли вспыхивают, когда он говорит о Корбине, и осуждают. Как будто у него есть выбор! Финн и сам не понимает, как до такого дошло. Сначала с ним было весело, а потом... кто уж разберет, как сердце человеческое работает. Он не хирург, а энтертейнер. У него забота одна. – Это как же он тебя допёк, – качает головой Радж с видимым сочувствием. Он даже отвлекается от своего лап топа, но всего на долю секунды, потому что сценарий нужен уже вечером. – Зайди завтра, МакМэн будет у себя. Так и скажи, что сил нет больше терпеть этого констебля. Он не зверь, даст добро. – Спасибо, так и поступлю, – медленно говорит Финн и, помахав рукой, покидает кабинет. Ему хочется объяснить, что никто его не допекал, но лучше придержать язык за зубами. В трех шагах от двери Корбин, и Финн моментально шарахается, словно по затылку прилетает чем-то тупым и тяжелым. Его взгляд, его губы — сил нет смотреть. И снова внутри ураган, во рту сухо, хочется убежать от него, хочется повиснуть на его шее. Глаза у него темнее, чем обычно, а Финн и так тонет в них каждый раз, как видит. – О, прости, тебе, наверное, нужно пройти, а я тут встал, – быстро говорит Финн, и ему не нравится, что его голос пытается превратиться в ультразвук. Он хочет сдвинуться и пропустить Барона вперед, но не может пошевелиться под тяжелым взглядом Корбина. – Да нет, лучше я пойду, – в его голосе незнакомые интонации, и это неуловимо напрягает Финна. – Ты ведь даже стоять рядом со мной не хочешь. Я бы спросил, что я такого сделал, но тебе и разговор со мной в тягость, – ядовито выжимает Корбин и разворачивается. У Финна холодеют внутренности, фаланги пальцев начинают подрагивать. – А я почему-то думал, что ты нормально ко мне относишься. Он идёт к лестнице медленно, но ноги у него длинные, шаги большие, а у Финна внутри умирает океан. Каждый микроорганизм, все киты и мелкие рачки на дне, даже еле живые губки. Вот его спина, такая большая и надёжная. Крепкий затылок, плавный изгиб макушки. О, Финн всё знает об этом теле, ведь они столько раз тренировались вместе и выступали. А теперь он уходит, чуть опустив голову. Он разочарован. – Стой, Корбс, подожди, – вырывается у Финна, и он удивлен, что его голос звучит вот так, будто не он представляет каждую ночь себя и вот этого Барона Корбина. – Нам нужно поговорить. Корбин делает вид, будто не слышит — это у него отлично получается, потому что у Балора от такого зрелища лишь сильнее крутит живот. Он спускается вниз через ступеньку. Наверняка идет в тренировочный зал, чтобы затеряться среди коллег, отвлечься и пообщаться с кем-то, кто, в отличие от Балора, ему рад. Наверное, его тошнит от таких лицемеров, как Финн, кто в лицо говорит одно, а за глаза — совсем другое. Балору и самому с себя противно. Он нагоняет констебля на лестнице, у двойных дверей, когда Корбин уже готов войти в раздевалку. Рука тянется к Корбину, чтобы коснуться его плеча — такое обыкновенное движение, на ринге оно дается легко, а сейчас кажется, будто пальцы отвалятся, если он приблизится еще на дюйм. – Всего два слова, – сердце ужасно бьётся, Финну тяжело говорить. – Я могу всё объяснить. В глазах Корбина ничего знакомого, но лодку Финна заносит на волнах. Черт возьми! А еще говорят, будто море везде одно. – Знаешь, я думал, ты профессионал, – с непонятной интонацией замечает Барон. Финну хочется разбиться о стену. – И если у нас какая-то проблема, то ты скажешь именно мне, а не побежишь жаловаться букерам и МакМэну, – говорит Корбин и заходит в раздевалку, впервые не придерживая Балору дверь. В раздевалке только Роллинс, Илайас и Руд. Первый смеется и что-то говорит, активно жестикулируя — кажется, рассказывает про свой последний матч — другие двое слушают и понимающе кивают, подхватывая каждое слово. Они не замолкают, потому что для них всё кристально просто, всё весело и обыденно, но для Финна имеет значение только удаляющаяся спина, тяжело застывающая у своего шкафчика. – Нет никакой проблемы, – говорит Финн, и ему кажется, будто в раздевалке становится тише, или просто он оглох из-за непривычного молчания Барона. – Мне нравится с тобой выступать. Ты отличный партнёр. – Я слышал каждое слово, – Корбин поворачивается к нему лицом. – Ни говорить, ни выступать, ни просто быть на ринге, если я стою в массовке, – говорит он, наращивая интонации, и если у Финна была какая-то надежда, то она разбилась в ту же секунду. – Я допёк тебя, вот ведь, как обстоят дела, – горько усмехается Барон. – Сил больше нет терпеть. Его руки описывают ужасную импровизированную волну. – Я сказал, что не хочу говорить, – слабо говорит Финн, и слова кажутся чужими, будто их произносит посторонний рот. Корбин смотрит на него, и его взгляд гаснет. О, конечно, это неприятно, но это совсем не то, это совсем не так, это всё мучает лишь сильнее, а сказать нужно, и Балору приходится собрать всю смелость, что у него есть, в кулак. – Не хочу выступать, да. Остальное придумал Дэйв, я такого не говорил. Но кое в чем он прав, сил терпеть действительно больше нет. – И что же я тебе сделал? – тяжело дышит Корбин. Лучше бы он его ударил. – А тебе ничего и не нужно делать. Просто стоять рядом с тобой уже невыносимо, – говорит Финн, и его голос даже не дрожит, лишь тяжело хрипнет, будто камень застрял в горле. Корбин болезненно меняется в лице. – Ты. Твои руки, твой голос, твой взгляд, твой запах. Твоё дыхание, твоё тело, твой смех, твои глаза. То, как ты отыгрываешь сценарий, как ты стараешься, как выходишь и показываешь себя, как хватаешь меня и прижимаешь к матам, – Финн на секунду закрывает глаза, и всё в голове — каждое их выступление, каждая шутка в раздевалке, каждый ободряющий хлопок по плечу. – Я ненавижу себя за каждую мысль в тот момент, но моё тело реагирует — я реагирую — и я не могу даже дышать. Я думаю лишь о том, какие у тебя губы на вкус. И как хорошо было бы прижать тебя крепко, вдавить в свою грудь так, чтобы ничто не могло нас разлучить. Я думаю, что влюблен в тебя, как сопляк, и я не хочу больше мучиться, – болезненно шепчет Балор. – Быть так близко, но не иметь возможности быть ближе, это сущий кошмар, Корбс. И такое не для меня. Если ты в чем-то и виноват, то только в том, что я тебя... Финн медленно качает головой, глядя Корбину в глаза, и разворачивается к тяжелым дверям. Хотя сейчас в раздевалке почти никого нет, это было при застывших от удивления коллегах, с которыми ему еще делить душевую. Но куда важнее, что он всё-таки сказал это. Прямо Корбину. Не перевел в «это шутка», не смылся на полуслове. Он сказал это, сказал, сказал прямо ему. Ты почти не сопляк, Финн Балор. Знакомая рука ложится на его плечо — Финн узнал бы эту тяжелую кисть из тысячи, эта рука сотни раз будто бы душила его. Балор разворачивается — его разворачивают, не спросив разрешения, и поцелуй захватывает губы в черничный плен, потому что этот здоровяк ел булочку с черникой на ланч. Три огромные булочки — одну отдал Лэшли, вторую Илайас — Балор видел это своими глазами. Финну все равно, он тает, и если бы не сильные руки, знающие, где именно нужно поддерживать, точно растекся бы по полу. Губы Корбина отстраняются, Балор готов издать недовольный звук, но поцелуи накрывают лицо, быстрые и рваные, остаются на коже легкими мазками и горят, как свечи. – Что ж ты делаешь, что... – бормочет Финн, подставляясь под поцелуи. Он чувствует себя совсем зелёным, а в руках Корбина так уютно... Как и всегда, но даже ещё уютнее, потому что на этот раз всё взаправду, на этот раз всё, кажется, даже лучше, чем в его голове, и это не случайная заминка на ринге. – Прекрати, балда, я же сейчас не выдержу. Корбин только сильнее распаляется, и даже не обращает внимание на прилетевшее в них полотенце. – Снимите комнату, в самом деле, – насмешливо говорит Роллинс, сложив руки «рупором». – Как Вам «гей-демон Балор пригласил констебля в свой «двор»...»? – спрашивает Илайас, перебирая струны воображаемой гитары. – У этой песни есть шанс стать настоящим хитом? – С ритмом небольшие проблемы, а в целом неплохо, – сдержанно отвечает Руд. Финн их не слушает. Ему сейчас все равно, даже если потолок упадёт, даже если пол разверзнется, даже если в них прилетит еще десяток полотенец — ничто не сможет отвлечь его от поцелуев Корбина. И в этом он тоже сущий ребенок.