Искаженный Сигнал

Пакстон Феттел (Второй Прототип)

Стас и Пак ушли, оставив нас с братом один на один. Ну почти. Была еще Альма, которая пообещала следить за нами и в случае повторного появления Урода — разбудить. Она не считалась. Верней — не считалась так, как если бы рядом был кто-то другой. Все-таки, к ее присутствию рядом привыкли мы оба настолько, что могли сделать вид, будто не замечаем ее. Сделать вид, что все как обычно. Что мы здесь только вдвоем. Тело под повязками болит просто нестерпимо. Не удивлюсь, если раны не затянутся за два-три дня, как обычно, а будут заживать неделями. Было в этой твари что-то такое… жуткое. Слишком жуткое даже по моим меркам. Наверное, и по меркам брата тоже, потому что он так и не прекратил дрожать. Или это из-за меня? Не так давно он прямым текстом сообщил о том, что я его пугаю. Но… Сразу после того, как меня швырнуло об стену, я почувствовал… Это точно был Пойнтман. Он за меня беспокоился. И потом, когда пришел в себя, сразу… — Что за… — едва слышный шепот вырвал из полудремы, заставив только сейчас понять, что у меня плечо Пойнтмана вместо подушки. Этого только не хватало… А ведь я действительно не специально, просто привык с Леной так спать, вот и сейчас, не особо соображая, приткнулся поближе к теплу рядом. Другие люди делают это инстинктивно — сбиваются в кучу, когда им плохо. Как будто бы от этого что-то изменится… Вот сейчас он неизвестно как отреагирует (в лучшем случае — шарахнется в сторону и продолжит обходить меня десятой дорогой, в худшем… В худшем он, помнится, вполне готов был меня убить даже зная, кем мы друг другу приходимся). И я… Я сделал вид, что сплю и не слышу. Сейчас было слишком плохо, чтобы выяснять отношения, а Пойнтман не Лена — передышки не даст. Но вот спящего будить не станет. Причем, наверное, больше из страха, чем из жалости и сочувствия. Нет у него их. Но это и неудивительно, учитывая наше воспитание. Когда чужая рука прикасается к шее — с трудом сдерживаю нервную дрожь. Снова вспоминаю, как он абсолютно невозмутимо выстрелил в клона, которого считал мной, а потом… — Включи чайник. И передай еще одеяло, он совсем ледяной. Даже дышать стараюсь как можно тише, когда он осторожно накрывает меня еще одним одеялом. Не сказать, чтобы это сильно помогло, но все же… — Не пытайся закосить под спящего — плохо получается, — эта фраза загоняет в тупик. Он не злится. Но почему так быстро сменил гнев на милость? Уверен, еще утром меня бы убили за попытку влезть в личное пространство. — Я стараюсь изо всех сил. И по поводу «плохо получается» готов поспорить, со всеми остальными прокатывало. Открываю глаза и тут же чувствую желание закрыть их обратно. Пойнтман смотрит на меня с такой злостью, будто я сказал что-то не то. Опять. Наверное, стоило и дальше притворяться спящим, пусть это и «плохо получается». Лучше уж плохо притворяться, чем сморозить что-то не то и разом запороть только появившиеся нормальные отношения. Раньше меня бы это не испугало, но за время, проведенное вместе с Леной и остальной компанией, некоторые свои взгляды мне все же пришлось пересмотреть. Он отодвигается и садится на кровати. Машинально хватаю его за руку, слишком поздно вспоминая, что рядом не Лена. Сейчас, когда она неизвестно где, я сам ужасаюсь тому, насколько привык к ней за эти дни. Какими неестественными казались мне привычные человеческие жесты раньше и как легко я их использую сейчас… Даже там, черт побери, где этого совсем не следует делать. Пойтман отдергивает руку так резко, что мои раны простреливает болью. Благо, что мне удается этого не показать. Вместо этого я стараюсь лечь и немного поспать. Сразу чувствую, будто подо мной не ровная поверхность, а какая-то качающаяся. Лена говорила, что это как корабельная качка. Вполне возможно, я-то все равно на кораблях не был и судить не могу… Перед глазами виснет красная дымка. Даже если закрыть их — пелена не исчезает. Что же, пока оттуда не начнут доноситься голоса — поводов для беспокойства нет. Да и Альма сказала, что разбудит. Слова Лены все-таки возымели свое действие — я не доверяю Альме сейчас чуть меньше, чем раньше. Потому что у нее была масса возможностей меня уничтожить, но вместо этого… Ледяные пальцы проводят по лбу. Тут же чувствую желание дернуться в сторону не хуже Пойнтмана минутой ранее. Руки… Ледяные. Мне и так холодно, а тут еще эти ладони… Наверное, она все понимает, потому что ощущение прикосновения тут же исчезает. Вместо этого она пропихивает под одеяла что-то теплое. Я вздрагиваю, а едва слышный голос успокаивающе произносит: — Это грелки. Не бойся. Пить сможешь? Не знаю, смогу ли, но так как пить хочется просто зверски, чуть приоткрываю глаза в знак согласия. Мой жест истолковывают верно — все такая же ледяная ладонь оказывается на затылке, приподнимая голову. Во второй руке у Альмы кружка с чем-то теплым. С трудом делаю несколько глотков, даже не чувствуя вкуса. Лишь бы теплое. Снова тепло рядом. Рефлекторно прижимаюсь ближе и не сразу понимаю, что это Пойнтман вернулся. Мысль о том, что мне надо отодвинуться, чтобы не испугать его и не заставить убраться восвояси, оказалась запоздалой. Ну не будешь отодвигаться в сторону в тот момент, когда тяжелая лапа несколько раз провела по твоей спине, а потом — так и осталась на ней лежать. Это было все еще непривычно, но чертовски приятно — чувствовать, что кому-то не наплевать, что с тобой происходит. Раньше, в «Армахем», можно было всю ночь кататься по койке, загибаясь от боли, и ощущать при этом, что для них для всех ты просто кусок мяса, на который можно и наплевать. Лена отмечала нелогичность, ведь как минимум телепаты — достаточно редкий ресурс, но… Логика — это явно было не про «Армахем». Логика — это было про Лену, эту всю компанию… Да даже про меня сейчас. Нахватался от них, вот и… — Зови Пака. Мутная пелена снова скрывает часть происходящих событий. Когда она развеивается, обнаруживаю, что все еще лежу в постели, забившись в теплые объятия брата. Что меня все еще трясет. И что Пак как раз пришел в наш рассадник инфекции для того, чтобы объяснить брату (в очередной раз) что-то очевидное для врачей. Например — причины, по которым не желает униматься проклятая лихорадка. — У тебя, как и у Редда, типичное течение. Кожа краснеет, сосуды расширяются, теплоотдача повышается, в результате никаких особых проблем не возникает. Жаропонижающее дал и нет проблем. У него и Альмы второй сценарий — из-за спазма сосудов тепло толком не отходит, поэтому и продолжает держаться высокая температура. В случае Альмы все по умеренному сценарию, с ним ситуация хуже. — А если расширить сосуды — он от кровопотери умрет, я понял. Совсем ничего нельзя сделать? Мир сошел с ума и никогда не будет прежним. Тот, кто еще несколько недель назад готов был убить меня, не дав ни малейшего шанса наладить контакт, сейчас интересовался, как мне можно помочь. — Согреть, дать теплое питье. С этим вы уже без моей помощи разобрались. Передозировку жаропонижающих устраивать не хотелось бы, поэтому с этим пока что обождем. А в идеале — надо выяснить, что стало причиной вашего состояния и разобраться с этой проблемой. — В смысле? — в разговор включается Альма. — А, да… Я же это как раз хотел сейчас вам сообщить, раз уж Альма позвала. Собирался утром, но раз никто не спит… — Говори уже, — едва слышно прохрипел я. — Кровь у вас абсолютно такая же, как у здоровых людей. Никаких признаков воспаления, инфекции, аллергической реакции… Ничего вообще. Тут одно из двух — либо вы все дружно симулируете, вдобавок — с помощью непонятно чего создавая нужную клиническую картину, либо болеет на самом деле кто-то еще, а все симптомы по телепатической сети перекинули вам. Или еще третий вариант — мне пора бежать за Нобелевской премией на основании открытия первого в жизни телепатического вируса. — А если без шуток? — брат хмурится и, сощурившись, сверлит врача одним из самых серьезных своих взглядов. Сейчас я понимаю, что именно имел в виду Пак, когда в первый день нашего знакомства сказал, что к угрюмым выражениям лица у них у всех иммунитет после встречи с Пойнтманом. — А кто шутил? — кореец разводит руками. — На полном серьезе тебе говорю — понять не могу, что с вами творится. А в случае с Пакстоном — еще и лечить нормально не могу, потому что те препараты, которые можно было бы ему сейчас вкатить, вызывают либо расширение сосудов, а у него и так кровотечения с трудом остановили, либо глубокий и крепкий сон, который в его случае может стать вечным. Так что только симптоматику подрезать, и то не всю. — Как долго это может длиться? — задаю я еще один вопрос. Уже знаю, что ответа не получу, но спрашиваю исключительно на всякий случай. — Тоже без понятия. Если такого раньше никогда не случалось — данных для анализа нет. Чтобы они появились — надо хотя бы приблизительно понимать, из-за чего возникла такая реакция. — Ты сказал реакция… — судя по голосу, брат хмурится. — Есть у меня одна идея. — Поделишься? — без особого энтузиазма в голосе предложил Пак. — Она звучит, как бред, — на всякий случай предупредил Пойнтман. — Что в нашей жизни на бред не похоже? — отшутился врач. Брат начал говорить, а меня вдруг поволокло куда-то в черноту. Я не услышал ни его рассказа, ни реакции Пака, ни слов Альмы, даже если они были. Я просто снова лежал и трясся от холода посреди мутно-красной пелены, лишь на самой границе восприятия чувствуя, что меня кто-то держит. Словно не дает провалиться в бред окончательно. Боль периодически стихает. Но сознание все такое же мутное. И холодно… Как же здесь холодно. Когда все проясняется, вижу, что за окном снова темнота. Судя по ощущениям, провалялся я в отключке полночи и весь световой день. Но легче не стало. — Пей, — кружку держит Пойнтман. Второй рукой он по прежнему обнимает меня за плечи. Такое ощущение, словно он все это время никуда не отходил. Не знаю, с чего такая честь, но… Что же, я этому рад. Теперь главное — не ляпнуть ничего такого, что заставит его снова от меня шарахаться. Понять бы еще, что именно надо «не ляпать». А то за прошедшие дни опытным путем выяснилось, что мирно общаться мы ни о чем не можем. Либо я не могу говорить о том, что пережил в одиночку, либо он слушать не хочет все, содержащее намеки на нашу семейную связь и общее прошлое. До сих пор помню, как он вызверился, стоило мне назвать его братом. — Спасибо, — да, пожалуй вот это стоит сказать. А больше ничего не стоит. Впрочем… Надо еще спросить, что за идея у Пойнтмана возникла. А то я не смог дослушать. Кивок в качестве ответа. А потом фраза, которая сводит на «нет» все попытки предыдущих дней держать своих внутренних демонов под контролем. — Мы выяснили, в чем проблема. Цепи. Это реакция на них. Он прикасается к цепочке на моей шее. К единственной МОЕЙ вещи, которая у меня теперь есть. Единственному, что мне отдали ради моего блага и из желания позаботиться обо мне, а не ради какой-то тренировки, достижения цели и чего-то еще. Миг — и меня охватывает ярость. Смешанная со страхом, она гулом отдается в ушах, и вызывает то, что я не контролирую. Удар — и Пойнтмана отшвыривает на пол, а меня окутывает знакомое красное свечение. Вылетает свет. Более мелкие предметы швыряет к стенам. Кровать трясется. Совсем как в детстве, когда меня одолевали кошмары. Все сливается воедино — страх, ярость, понимание, что я сам все испортил и осознание, что вот сейчас ничего нельзя будет исправить, а потом… Мир взрывается ярко красным, когда я чувствую чужое присутствие в своем разуме. Когда понимаю, что все, навалившееся на меня сейчас, задело и Пойнтмана. Он не впервые проваливался в видения Альмы и мои, причем как в те, что мы передавали добровольно, так и в те, где мы ощущали какие-либо сильные эмоции. И вот сейчас это произошло снова. Альма не вмешалась. Не успела? Не захотела? Испугалась? Не смогла? Я не знаю ответа — лишь понимаю, что вмешиваться СЕЙЧАС она не станет. Движение рядом заставляет поднять голову. И встретиться взглядом с Пойнтманом. Снова. Увидеть, что брата трясет настолько сильно, что он едва может дышать. Понять, что произошедшего сейчас мне точно не простят. Достаточно лишь взглянуть, как крепко он стискивает ложку — первое, что попалось под руку. И вспомнить, что ему не то что ложкой — голыми руками людей убивать удавалось. Вот и все. А я и не собираюсь сопротивляться. Лучше бы мне было умереть тогда, в Саркофаге… Глаза закрылись. Мутная пелена снова окутала сознание, а холод сейчас показался и вовсе нестерпимым, а потом… ***

Пойнтман (Первый Прототип)

В моей работе попадались самые разные люди. Чаще всего противники, которых надо было убить по приказу командования, или же без прямого приказа, но ради выживания. Так, например, мне никто не приказывал убивать всех встречных клонов и «армахемовцев», но так как они сами открывали по мне огонь — именно так в итоге и приходилось поступать. А вот что мне встречалось реже, так это люди, которых надо было спасти. Вывести, вытащить, проводить в безопасное место. Бишоп и Элис были последними такими людьми, но первого не удалось вытащить моим коллегам, а вторая… Вторая, признаем, была просто дурой. И дур я спасать не любил, но приходилось. Хуже и одновременно — лучше всего, дела обстояли с детьми. Те были чаще всего настолько напуганы ситуацией, что даже не орали, а просто хватались за протянутую руку или молча сидели у меня на руках до тех пор, пока я их не передавал спасателям или родителям — там уже от обстоятельств зависело. Они были достаточно легкими и мелкими, чтобы можно было без проблем тащить на себе. Но была одна странность, которая всегда сбивала с толку. Они АБСОЛЮТНО меня не боялись. Цеплялись за меня, обнимали, словно искали защиты от окружающего бардака, а я… Что же, я эту защиту им мог предоставить, хотя бы на время такой вот эвакуации. А сейчас меня о такой же защите просил тот, кого я до недавнего времени боялся и ненавидел. Тот, кому не мог отказать сейчас. — Пожалуйста… Брат… — ледяные пальцы пытаются сжать мою ладонь. Сил ему не достает, поэтому хватка становится слабей, а стоны и бессвязные просьбы о помощи, наоборот — громче. В какой-то момент они словно звучат у меня в голове. Это напоминает пытку, и я даже хочу сбежать, но оборачиваюсь и вижу… Человека. Который спас меня, рискнув при этом своей жизнью. Который не имеет ничего общего с тварью, терроризировавшей меня весь путь от Южной Водоочистной до Саркофага, и который нуждается в чем-то настолько простом и элементарном, что я начинаю казаться себе самому уродом за нежелание эту помощь предоставить. Но это же тупость несусветная… Вот чем я ему помогу? Я не Лена, закрывать других от кошмаров не умею, а боевых навыков… Как показала практика, их у меня только на меня самого и хватает, если против всякой нечисти действовать. Против людей — там, конечно, все посерьезней, но этот-то людей и вовсе пачками гробит. И вот… И вот весь остаток ночи и весь световой день он спит, забившись ко мне под бок. Все плечо отлежал, чтоб его… А мне почему-то не спится. Разговоры с Паком во время его визитов сюда заставили думать в нужном направлении и все-таки додуматься до правильных вещей. Потому что стоило мне убрать серебро с тела, как состояние стабилизировалось. Буквально за три часа температура вернулась в норму, а все симптомы, кроме ужасной слабости, словно растворились. Осталось снять серебряные цепочки с Альмы и Феттела. Правда неясно, что тогда делать с кошмарами… Но тут способность думать включилась у Альмы. — Смотри, у тебя все прошло, но серебро рядом не делось никуда, верно? — она пальцем показала на Феттела. Точно — у того на шее цепочка, которая прикасается в том числе и к моему плечу. Но не к коже. Что же, все ясно — серебро поверх воротника водолазки, или намотать на рукав — и можно жить относительно спокойно. Не от всего оно защищает, как выяснилось, но хоть что-то… Феттел проснулся как раз вовремя. Напоив его, я завел разговор о самом важном деле и тут… Тут все и случилось. Когда Лена с Феттелом в шутку «стреляли» друг в друга… Феттел после этого сказал, что сработал триггер. Что мои забытые воспоминания вырвались наружу и привели к срыву. Похоже, что сейчас такой же триггер случайно запустил я. Одним лишь прикосновением к вещи, принадлежащей Пакстону. Одним лишь намеком на возможность отбора этой вещи. Еще во время непродолжительного полета к полу в голову ворвались чужие воспоминания и чужие же эмоции. Буквально несколько фрагментов — но этого хватило, чтобы сердце начало биться с перебоями, а по спине потек холодный пот. К счастью, эти воспоминания не настолько жуткие, как переживаемое в Саркофаге и… Внезапное осознание происходящего заставило замереть на месте и широко открытыми глазами уставиться на Пакстона. На мгновение перевести взгляд на Альму, которая сидела на своей кровати белая, как мел, едва заметно шевеля губами. Будто пыталась что-то мне сказать, но не знала, как сформулировать. Это уже не было нужно. Удивительно, но в этот раз я все понял без дополнительных подсказок. Вид, который он принимал изначально в снах Лены. ДЕТСКАЯ ревность Лены (Старшей сестры? Судя по всему, он именно ее в Лене видит из-за специфики их отношений и, вдобавок, установленной в КТП связи) ко мне и к Альме. ДЕТСКИЙ уровень социализации, когда буквально на пальцам все «сигналовцы» что ему, что Альме объясняют, почему так поступать хорошо, а вот так — плохо… У меня были хоть какие-то контакты с людьми. Армия, возможно — какой-то центр подготовки, который этому всему предшествовал… Я этого не помню, но ведь должны были меня где-то научить обращению с оружием и основам рукопашного боя, привить хоть какие-то навыки самообслуживания, чтобы меня в этой самой армии умственно отсталым не сочли, так? А он… Я уже худо-бедно понял, что у Альмы сознание и уровень восприятия где-то на уровне восьмилетнего ребенка, но почему же от меня ускользнуло очевидное? Хотя об этом в компании говорили неоднократно… Что ему до сих пор десять? Все это пронеслось в голове за доли секунды. Одновременно с этим меня снова погрузило в эмоции Феттела. Страх, что его сейчас убьют за вспышку телепатии, пусть и невольную. С трудом (все это время, с самого первого дня в той комнате, о которой я не помню) подавляемая истерика из-за скотского обращения с ним. Вещи… Я не привязан к ним, уже не знаю, почему, а вот Феттел вещь, которую дала Лена, воспринимает слишком по-особенному. Считает важным и только что у него это «важное» попытались отобрать. Снова вернув в кошмар, из которого он только выбрался. И есть еще кое-что… «Этого мне точно не простят»… «Лучше бы я умер тогда, в Саркофаге». Две мысли. Простых, понятных и… страшных. Как своей нелогичностью (если уж ему простили все то, что он натворил под влиянием Альмы, то случайную вспышку, от которой никто не пострадал и которая, вдобавок, произошла из-за пережитого кошмара в прошлом — однозначно на тормозах спишут), так и… верой в них самого Феттела. Красный огонь окончательно гаснет. Я только сейчас понимаю, что все это время сжимал на манер ножа ложку. Когда успел ее схватить и что собирался с ней делать — загадка для меня самого (спасибо, рефлексы, но сейчас вы совсем не к месту). Звук падения металлического предмета на пол заставляет телепата содрогнуться всем телом и посмотреть на меня. Понимаю, что сейчас надо что-то сказать, но голос вряд ли подчинится, потому что меня колотит едва ли меньше, чем сидящего спиной к стене Пакстона. Да и вообще я тот еще мастер разговоров… Протягиваю вперед руку, ладонью вверх. Он смотрит на меня, едва шевеля губами. Словно пытается что-то сказать или спросить, но в последний момент останавливается. Протягивает руку вперед, стремясь коснуться моей ладони, и вдруг замирает, не решаясь почему-то преодолеть последние сантиметры, разделяющие наши руки. Можно схватить его за руку, но что-то внутри подсказывает — этого лучше не делать. Нужно дождаться, чтобы он сам… Снова встречаемся взглядами. Он смотрит на мою руку в нерешительности, так, будто боится сделать неверное движение. Боится неправильно все истолковать. Я снова ощущаю этот страх, как свой собственный. С учетом того, что мне и своего собственного хватает — надо с этим что-то делать… Говорить все еще не могу, поэтому киваю, глядя ему в глаза. Мол, все правильно думаешь, давай, действуй. Он низко опускает голову, чтобы я не видел его лица. Потом хватает мою ладонь и сжимает так крепко, что, кажется, кости вот-вот хрустнут и рассыпятся в порошок. И в то же время я чувствую, что мы оба наконец-то можем дышать. И что мне надо что-то делать просто ради того, чтобы «забить эфир». Потому что говорить я не умею, а продолжать дальше стоять… Это бессмысленно. Все бессмысленно. Но все же я за руку осторожно тяну телепата на себя, заставляя встать. Тут же приходится подхватить под руку, когда выясняется, что сам он стоять не может и трясется до сих пор, как… Черт, еще с серебром что-то делать надо… Идея приходит мгновенно — снять с Феттела куртку и футболку и натянуть вместо последней водолазку. Все это занимает по времени минут, наверное, десять. Потому что руки трясутся. Потому что на нем — повязки, которые лучше не задевать. И потому что я себя ощущаю не слишком здоровым и явно не полным сил. Когда с переодеванием закончено, отхожу на пару шагов назад и тихо говорю: — Посмотри сюда, — Феттел поднимает голову и с трудом фокусирует взгляд на месте, куда я указываю рукой. А именно — на моей груди. — Цепочка должна быть поверх одежды. Без соприкосновения с кожей. Поправь. Он кивает и послушно выполняет указание. И продолжает сидеть на кровати, не поднимая головы. Что-то в этом жесте кажется неправильным. Что-то просится наружу из глубины памяти. Только чтобы оборвать эти ощущения, вступаю в диалог. — Почему ты так сидишь? — А? — телепат с непониманием во взгляде смотрит на меня. — Ложись. Он кивает и послушно устраивается на своей кровати. Вторая рядом остается пустой. Я пока ложиться не собираюсь. Просто не смогу заснуть, а еще — все никак не могу переварить события последних нескольких часов. Феттел меня пугал, да. Или уже нет? Он спас меня, серьезно пострадав при этом сам. Почему? Почему он не убил меня множество раз за время моих скитаний по Оберну? Почему вместо этого подставил клона под мой выстрел и сам сбежал? Почему пошел за Леной? Почему помог нашим «детишкам», хотя его помощи не просили, а для него самого эта самая помощь обернулась… Я помню, как он паршиво выглядел, когда мы вернулись с той вылазки в школе. Вопросы, вопросы… И ответы приходится додумывать и вычислять самому. А тут наступают сложности. Что, если происходящее сейчас — притворство? Мало ли… Кто знает, что на уме у свихнувшегося телепата с разумом десятилетнего ребенка. С другой стороны, узнать и понять что-либо я смогу только при дальнейшем наблюдении, а наблюдение это возможно только если… Выводы напрашиваются сами собой. Я не могу держаться в стороне от него просто потому, что меня тот же «Сигнал» не поймет. А если они меня не будут понимать или даже мои поступки вызовут отторжение — в случае любой спорной ситуации они примут к рассмотрению только доводы Феттела. И если этот тип действительно задумал что-то дурное… В конце концов, я даже с Альмой сумел более-менее примириться, почему бы не сделать вид, что пошел на контакт с этим вот «братом», который сам мне контакт всеми способами и методами навязывает. Воспоминания переключились на события недавних часов. То, как он в бреду звал меня и цеплялся так отчаянно, будто я был действительно… Кем-то важным. Такое не подделаешь. Но одно не исключает другого. Раньше ему «братские чувства» не мешали устраивать качели моей психике и убивать всех, кто оказывался рядом со мной. Кстати, у русских есть поговорка «держи друзей близко, а врагов — еще ближе». Интересно, Лена ему в самом деле НАСТОЛЬКО доверяет, или руководствуется примерно теми же мотивами, что и я сейчас? — Ты как? Помощь нужна? — Напои, — едва слышно пробормотал Феттел, крепче стискивая одеяло обеими руками. Глаз он открывать не стал. И тут уже непонятно, то ли просто не хочет шевелиться лишний раз, то ли хреново ему совсем. — Тебе воды, или чаю теплого? — Воды, — мгновенно определяется телепат. Судя по тому, как он залпом выпил сразу два с половиной стакана воды за раз — жажда его мучила крепко. Но находясь в сознании, он предпочитал терпеть и молчать, а не просить меня о чем-то. Неудивительно, учитывая, что ему пришлось пройти в «Армахем». Как и неудивительно, что он не доверяет мне, хотя и стремится пойти на контакт. Машинально прижимаю ладонь к чужому лбу, пытаясь наощупь определить, есть ли температура. Да, для этого есть градусники, но это же надо встать с края кровати, на который я уже успел усесться, дойти до ящика с лекарствами на столике, взять градусник. А я, между прочим, и сам ранен, пусть и не так сильно, как Феттел. Лоб горячий и влажный от пота. Ожидаемо. Пора дать очередную порцию апельсиновой или малиновой бурды, а потом… — Знаешь, когда-то давно мы были семьей, пусть и не знали этого. И да — я виноват, что тебе пришлось пройти через все это, но… Я не желал тебе зла. Никогда. Даже после того, как увидел, что ты способен меня убить, поскольку нашими общими воспоминаниями не связан. В отличие от меня. Я молчал. Как и всегда в ситуациях, когда сказать особо было нечего. Феттел продолжил говорить, распаляясь и нервничая. Лихорадочно бегая глазами по моему лицу, словно пытаясь увидеть там что-то… конкретное. Это он зря, у меня на лице эмоции не написаны. — Да, знаю, ты меня считаешь убийцей, психопатом и черт знает кем еще, но… Все это не так. Совсем. Там, на Южной Водоочистной, в их штаб квартире и даже в Оберне, я… мы… — взгляд телепата расфокусировался. Это меня напрягло. Невольному напарнику с каждой секундой становилось хуже, но он вместо того, чтобы лежать смирно и пытаться успокоиться, продолжал говорить. — Я просто пытался… — Выжить, я знаю. Не дергайся, — краем уха слышу, как скрипнула дверь. Это Альма поняв, к чему дело идет, побежала за Паком. Я же машинально положил вторую руку на плечо телепату, стараясь успокоить, насколько это было возможно. Феттел судорожно вздохнул и прижался щекой к моей ладони. Едва заметный, будто бы случайный жест. Одновременно захотелось и убежать на другой конец города и… остаться. Как-то ему помочь. Чувство было странным, потому что раньше я его испытывал только по отношению к своим. Ну да это понятно — один отряд, одно задание, своих не бросать, делать одно дело… А в этот раз что? С детишками еще понятно более-менее, они мне ничего дурного не делали, а кто-то даже помог, пусть и в мелочах, а вот Феттел… Неужели он прав и общее прошлое действительно было? Нет, его слова косвенно подтверждает история, рассказанная Леной, о том, что происходило в тех странных играх, в которые нам сейчас довелось играть «вживую», пусть и с существенными отклонениями от канона. Но в истории Лены много белых пятен. Я заметил одну вещь — она никогда не говорит вслух о вещах, которые не может подтвердить реальными фактами. Например — при рассказе об общем прошлом она ни разу не говорила о том, какие отношения были у нас с этим самым «братцем». Когда двое вынуждены жить в одной комнате — сценарии могут быть самыми разными. Но учитывая, как Феттел за меня сейчас цепляется и то, что он множество раз оставил меня в живых, хотя легко мог убить… Его слова становятся все больше похожи на правду. Пак начинает привычную возню стоит ему оказаться в нашей комнате. Каких-то три минуты спустя Феттел уложен на койке так, чтобы голова оказалась ниже ног. Сами ноги уложены на несколько подушек. Одной рукой он, видимо, инстинктивно, сжимает мою ладонь, а на второй стягивается манжета тонометра. Пак, завершив измерения, морщится и убирает прибор в специальную сумку. — Все в порядке. Сейчас дадим тебе горячего кофе и чего-нибудь сладкого. Потом лежишь вот в таком положении, пока все не придет в норму. Хорошо? — Что это? В ушах шумит… противно, — Феттел говорит одновременно с врачом и я понимаю, что Пака он просто не слышал. Снова нахмурившись, медик медленно прижимает ладони к голове телепата и осторожно нажимает несколько раз за ушами. — Слышно? — совсем тихо спрашивает он мужчину. Тот едва заметно кивает в знак согласия. — У тебя давление упало. Слишком резко. Вообще так быть не должно, но мы дело имеем с тобой, а не с обычным человеком, так что сложно говорить о каких-то нормах. Надо его вернуть к адекватным значениям, ты пока отдохни и… — Не надо, — глаза Пакстона расширились от страха. Взгляд блуждал по нашим лицам, словно пытаясь хоть на чем-нибудь сфокусироваться. — Спать… нельзя… Когда один… Может плохо… — Ты не один. Я здесь. Останусь, посижу с тобой. Если что — разбужу, — собственный голос показался чужим и незнакомым. Это я только что сказал? Точно? Черт, в комнате еще сидит Альма, почему бы ей не заняться подобным? — М… Спасибо, — все еще синие губы тронула бледная улыбка. Вторая ладонь сжалась на моем запястье и там и осталась. Странно, сейчас я не чувствовал ничего плохого. Только холод чужих рук. Но ничего пугающего в этом ощущении не было — только осознание, что надо притащить пару грелок или еще одно одеяло. Или и то и другое сразу. Но стоит мне подняться, как перед собственными глазами резко темнеет. И я даже среагировать не успеваю, только на мгновение вижу себя стоящим на обломках какого-то высокого здания, а затем — чувствую, как сильная рука толкает меня вперед с огромной высоты. Миг — и я запрыгиваю в оконный проем, мимо которого только что летел. Стекла нет, это даже к лучшему. Впереди — мутная в темноте фигура клона. Нож привычно ложится в руку, но держу я его странно — на манер рабочего инструмента, а не оружия. Тем не менее — удар сзади ножом по горлу выходит вполне профессиональным. Спасибо вам, рефлексы. Быстро обшарив карманы клона на предмет ценных вещей, перехватываю поудобней нож и готовлюсь двигаться дальше. — Эй, третий, ты где там замер? — из рации на плече в ответ на мою реплику не доносится ни звука. Но за следующим поворотом коридора клон, идущий мне прямо навстречу, вдруг мешком валится на землю. — Ну спасибо, — едва слышно шепчу я. — Еще пара пролетов — и ты доберешься до гаража. Отъедешь от этого места — связывайся со своими друзьями и передай все, что я тебе рассказал. — Ты не пойдешь? — едва слышно спрашиваю у рации я. — Пойми меня правильно — я предпочту сохранить инкогнито. — Понимаю, — киваю я. Затаившись за углом, пытаюсь определить, есть ли в коридоре впереди силы противника. Таковых не обнаруживается, поэтому я легко покидаю сначала этот этаж, а затем — и все здание. Запрыгиваю в примеченный еще там, наверху, внедорожник и с места стартую. Двигатель ревет, казалось, в унисон с моим сердцем. Получилось! Выбрался! Не прошляпил! Треск рации и почти мгновенно последовавший за этим голос Бориса подсказывают, что все и правда закончилось. Почти… — Держу, — слабый, но уверенный голос Феттела доносится, стоит только прийти в себя. Не сразу понимаю, что я рефлекторно сел на койку, а упасть мне с нее лицом вниз мешают только крепкие руки на поясе. — Все. Я в порядке. Я видел ее. — Кого? — Лену. Она выбралась откуда-то. Ей еще какой-то «Третий» помогал. Слишком путано и… — договорить мне не дал Стас. Без стука распахнув нашу дверь, школотрон на одном дыхании произнес. — Вы мне не поверите, но Редд на связь вышел. Скоро будет здесь. Ну, часа через три-четыре, если все пройдет гладко. «Если» царапнуло слух. Все-таки Лена даже со «слоу-мо» была и остается гражданским лицом. Хотя, должен признать, эти гражданские выжили там, где не могли выбраться подразделения спецназа, так что не стоит лишний раз напоминать им о непринадлежности к каким-либо войскам. Но все же на душе было неспокойно. Впрочем… У меня здесь полно и других проблем. Одна, например, лежит совсем рядом. И я не сразу понял, что она, верней, он, мне что-то пытается сказать. — Пока никто из нас снова не отключился, хочу спросить. Мы можем стать друзьями? — Феттел улыбается чуть печально, но вполне искренне, насколько я могу судить. Да и трудно притворяться в таком состоянии. — Лежи. Сейчас дам пару грелок и найду тебе еще один плед. — Ты не ответил. Мы можем… — стиснув зубы, он приподнялся на локтях. Лицо тут же исказила гримаса боли, но взгляд продолжал бить меня прямо в душу. — Я понимаю, что нет, но… — Можем, а теперь ложись и не дергайся, не хватало еще тебя откачивать, — резко выдохнул я, с силой прижимая его к койке. Не сразу понимаю, что сопротивления нет — телепат послушно ложиться и безропотно позволяет мне делать с ним все, что вздумается. Даже не поморщившись, выпивает кружку горьковатого напитка, послушно закрывает глаза и устраивается поудобней. — И подвинься. Раз уж мне тебя сторожить хер знает сколько времени, я предпочел бы это делать лежа. Мир благополучно катился к чертовой матери. Но во всем происходящем была своя доля… Не знаю даже. Чего-то правильного, пожалуй. По крайней мере, улегшись на соседнюю с Феттелом койку и позволив ему снова схватить себя за руку я чувствовал себя так, будто совершил действительно что-то достойное. Что-то… правильное.